Во многом это присуще и роману «Чеченский блюз» (1998 г.), посвященному пока еще затемненной странице нашей истории, а поэтому требующей не только осторожности, но глубины и прозрения. Надо сказать, в романе есть точно и тонко схваченные детали и сюжетные находки. Но в целом он разочаровывает, а иногда — рецидивы иррационализма — шокируют.

В «Чеченском блюзе» наглядно проявилась глубина противоречий в творческом сознании писателя. Быть может, резкое снижение жизненной энергии образов и неясность подлинной сути происходящего вынудили автора прибегнуть к мотиву божественного провидения; л

Хотя есть и другие мнения. Юрий Бондарев, например, восторженно пишет об этом сочинении как «о большой творческой удаче» и, прибегая к военной терминологии, заявляет: «Проханов выиграл, а не разыграл сражение». И, высказавшись в том смысле, что лишь та литература имеет живое дыхание и духовную ценность, которая создает нравственное, политическое и чувственное силовое поле, заключает: «Таков новый роман Александра Проханова «Чеченский блюз», вещь очень выдающаяся в современной прозе, незаурядная, я бы сказал, щедростью изображения, скрупулезным знанием военного быта, тщательной литературной отделкой, соединением в письме суровости и нежности. «Чеченский блюз» — сильный и мужественный роман, на мой взгляд, лучшая вещь Проханова, написанная в бессмертных художественных традициях русской прозы». Далее узнаем, что роман «реалистический и умен», что «своей верностью, всегда неудобной правде, своей неординарной талантливостью новый роман Проханова разительно глубок и мудр»;8 а посему сочинение Виктора Астафьева «Убиты и прокляты» ему и в подметки не годится… Проще говоря, мы имеем наконец великое произведение, равного которому нет во всей современной русской литературе.

Что тут можно сказать? От художника всегда ждали чего-то большего, чем просто написания картины, оперы, поэмы или романа — в его произведениях должна быть некая одухотворяющая, постоянно действующая сила, способная служить значительным целям жизни, т. е. высоким духовным потребностям. В этом и волшебная сила искусства, и его великая тайна.

Когда автор выпустит в свет злободневный политический роман, погрешив против художественности, либо опубликует роман-хронику, где больше газетных вырезок и документов, чем искусства, или напишет по следам горячих событий талантливый репортаж, мы, отдавая должное его оперативности и публицистическому дару, не станем предъявлять ему высоких эстетических требований — достаточно и того, что сделал в меру своих сил и возможностей. Но мы вправе заявить: «Труд ваш полезен и заслуживает уважения, но не требуйте, чтобы на этом основании признали за вами большой художественный талант и рядом с вами упоминали всуе имена мастеров». А если такой автор подумает о своей персоне Бог знает что и громко станет требовать, чтобы за ним непременно признали титул «талантливый», «выдающийся», мы можем возразить, что в его сочинении отражены лишь внешние приметы реальности. Настоящий же художник, не покидая поля действительности, видит ее глубины и историческую перспективу, служит серьезным целям жизни, которые не исчерпываются постановкой злободневных задач.

Конечно, эстетическое суждение во многом зависит от художественного чутья, вкуса и понимания данной личностью роли литературы (искусства) в жизни. Но вправе ли мы пренебрегать подлинными ценностями явлений литературы? Такой вопрос неизбежно возникает и при настойчивом утверждении Бондарева, будто прохановсий «Чеченский блюз» является гениальным художественным произведением современности. Быть может, так оно и есть… Но не много ли теперь «выдающихся», «гениальных» и, представьте себе, «великих живых классиков» при стагнации изящной словесности?

Весьма существенным для судеб современной литературы является следование заветам великих мастеров слова. Вспомним Гоголя: «Если писатель станет оправдываться какими-нибудь обстоятельствами, бывшими причиной неискренности, или необдуманности, или поспешной торопливости его слова, тогда и всякий несправедливый судья может оправдаться в том, что брал взятки и торговал правосудием, складывая вину на свои тесные обстоятельства, на жену, на большое семейство, — словом, мало ли на что можно сослаться… Потомству нет дела до того, кто был виной, что писатель сказал глупость или нелепость или выразился вообще необдуманно и незрело. Они не станут разбираться, кто толкнул его под руку: близорукий ли приятель, подстрекавший его на равновременную деятельность, журналист ли, хлопотавший о выгоде своего журнала. Потомство не примет в уважение ни кумовство, ни журналистов, ни собственную его бедность и затруднительное положение. Оно сделает ему упрек, а не им: «Зачем ты не устоял против всего этого?»

Но продолжим разговор об острых проблемах и тенденциях, вставших перед нынешней творческой интеллигенцией.

Чем в конце концов объясняется столь быстрое распространение чуждых литературе тенденций в писательской среде, ее поразительное интеллектуальное, нравственное падение и подмена трезвого аналитического подхода к явлениям действительности дурной эмоциональностью? И не являются ли слишком преувеличенными заслуги перед. Отечеством интеллигентов, воспроизводящих якобы «мистическую энергию, пророческую проповедь», наполнивших «духом, и смыслом патриотическую оппозицию»? Впрочем, приведем отрывок из статьи о пророках и лидерах, написанной пером Александра Проханова. «Нынешнее поколение патриотических интеллигентов, — отмечает он, — утомленных, изведенных, закиданных каменьями и комьями грязи, Божьей волей воспроизводит мистическую энергию, пророческую проповедь, не умолкающую ни на одно столетие среди русских бед и пожаров. Они, русские писатели и священники, крохотная горстка безоружных мыслителей, в страшную осень 91-го года, когда армия ушла из Москвы и компартия рассыпалась, как комок паутины, они затворились в Доме писателей, соорудили хлипкие баррикады из торшеров и письменных столов, и три дня среди беснующихся победителей отстаивали святыни — священный русский огонь. Именно от этой сбереженной лампады медленно, от свечи к свече, от костра к костру, возрождалось пламя русского сопротивления. Они, интеллигенты, оставили свои перья и рукописи, свои подмостки и кафедры и наполнили духом и смыслом патриотическую оппозицию, соединив в ней «красных» и «белых», коммунистов и монархистов, предотвратили вторую гражданскую войну, претворив пережеванные остатки империи в русское сопротивление». Вообще Проханову присущи не только излишества декоративной красивости, но порою отрыв от реальности и отзвуки мистических «озарений», а высокий слог не всегда уместен.

Однако возникает соблазн задать вопрос: кто они, эта «крохотная горстка безоружных мыслителей», от сбереженной лампады коих «возгорелось пламя русского сопротивления» и прочее? Два года спустя он слегка приоткроет тайну: это он, Проханов и Бондаренко, Свиридов и Шафаревич, это Бондарев и Распутин. («Завтра», № 32 (349)). Прекрасно.

Но дело, видите ли, гораздо сложнее и прозаичнее, и не интеллигенты, честно сказать, спасли и спасают «священный русский огонь», как выражается автор статьи. Что бы там ни говорили, даже благородная тень «наших» интеллигентов не может закрыть собой мирозданье. Меж тем, продолжает Александр Андреевич, некогда в «гуманитарную элиту», то бишь «элитарную интеллигенцию, входили и Бондарев, и Распутин, и Белов, и Проскурин, и Доронина (…) сейчас они в тени… по-прежнему остаются стоиками (!), аскетами (!)… Они все донашивают последние штаны. У них нет театров, издательств. Они, по существу, остаются (!) старообрядцами»9. Вот до какого блеска может быть доведен пафосный слог, когда за дело берется настоящий мастер словоговорения!

О прохановских стоиках, аскетах и, представьте себе, идеалистах и старообрядцах трудно сказать что-нибудь определенное по причине чрезвычайной деликатности и тонкости предмета. А вот насчет донашивания последних штанов представителями писательской элиты наш автор, кажется, малость загнул. Как стало известно из достоверных источников, на данном отрезке исторического момента вся элита в новых штанах. Хотя не будем строго судить, иной, бывает, и не такого тумана подпустит ради красоты слога.