Валентин Пикуль с горечью писал в те годы: «Не хватает дыхания, чтобы жить в полной мере и работать. Хорошо живется только подонкам и диссидентам, но писатели патриотического направления осуждены быть подвинуты на задворки литературы. Такова обстановка». Скажут: тут все ясно, а как объяснить феномен Виктора Астафьева — доселе неслыханного правдоносца и громовержца? Между тем его последние сочинения пропитаны нескрываемым недоброжелательством к русскому народу. Имеется в виду прежде всего роман «Прокляты и убиты» и его комментарий к нему. В письме к редактору журнала «Север» Д. Я. Гусарову он писал 7 марта 1990 года: «Роман должен состоять из трех книг (экую глыбину на себя взвалил и дотянул работу до старости, все зарабатывал хлеб, все готовил себя к «главной» книге, все не решался. А теперь — успею ли? (…) пишу и самому страшно, как это мы пережили? Как стерпели?»). Что стерпели: победу над фашистской Германией? Нет, «коммунистический режим», обеспечивший победу над коричневой чумой. Сам беллетрист об этом говорит так: «Третья книга — послевоенная жизнь брошенных на произвол судьбы фронтовиков, которых обивали уже сами деятели и комиссары, мстя народу за то, что он, дурак, спас им шкуры, добивали голодом, холодом, притеснениями, тюрьмами, лагерями…»

Опубликованные в «Новом мире» две части произведения изобличают автора как человека озлобленного, эстетически и исторически (как бы помягче выразиться!) неэрудированного по причине самодовольства и нелюбознательности. Из-под его «откровений» сочится грязь, ненависть, неправда и словесная непотребщина. «Тот, — пишет он, — кто «до Жукова доберется, и будет истинным русским писателем, а не «наследником». Ох, какой это выкормыш «отца и учителя»! Какой браконьер русского народа! Он, он и товарищ Сталин сожгли в огне войны русский народ и Россию».

Претензия писателя В. П. Астафьева на роль судьи истории по меньшей мере омерзительна.

Полвека спустя после «сожжения России» по-астафьевски, сочинитель «Камешек на ладони», начиненных всяким вздором, Владимир Солоухин провозгласит: «Конец моей Родины не просто близок, а уже наступил». Этот непревзойденный виртуоз гипотетической галиматьи уже «доказывал», что Гоголь «декларативно любил Русь… его всю жизнь мучила одна глубокая тайная любовь, его тайна тайн и святая святых — любовь к католической Польше» и т. д. Откуда у этих господ (сегодня некоторые из них господа и их сиятельства) такая тяга к мимикрии? Видимо, надо все-таки признать, что двойственность человеческой натуры с особой силой проявляется у людей творческих профессий — в своем ремесле они блистают добротой, благородством и искренностью, а в реальной действительности нередко лучше не иметь с ними дела.

IV

Октябрь 1993 года. Залпы танковых орудий, расстрелявших в центре Москвы социалистическую демократию, отбросили человечество на много десятилетий назад, надев на него узду исчерпавшего и обесчеловечившего себя буржуазного образа жизни. Так была открыта одна из позорнейших страниц всемирной истории.

Парадокс нашего общества состоит в том, что оно делает вид или до конца не осознает своего положения — ему силой навязывают хищническую буржуазную идеологию — оголтелый индивидуализм, эксплуатацию человека человеком, пошлые нравы и бездуховную культуру, т. е. все те прелести западной цивилизации, которые целым народам принесли нищету, страдания и геноцид. Меж тем без конца пишут и говорят о смене курса, об общечеловеческих ценностях, экономическом процветании и т. д., но только не о тотальной угрозе для России — о всеобщей духовной капитализации жизни, внедрении буржуазных форм сознания, стремительно растущем мелкобуржуазном мироощущении российской интеллигенции. Что это: паралич национального духа? Эпидемия амнезии?

Впрочем, есть и откровенные признания на сей счет. Недавно в многотиражной газете «Аргументы и факты» главный редактор еженедельника «Завтра» писатель Александр Проханов не без гордости заявил: «Моя газета тоже буржуазная». Конечно, в этом признании много, скажем так, от журналистского мышления (известно, что буржуазия как господствующий класс капиталистического общества в России не состоялась, как того желают «новые русские»), но есть здесь и толика правды — в плане попытки внедрения в общественное сознание коктейля противоположных взглядов и убеждений, всех «правд», в пропаганде мелкобуржуазных воззрений и сомнительных духовных и моральных ценностей — в этом прохановский еженедельник преуспел. " разве он искусно не дезавуалирует свой облик патриотической риторикой, а под прикрытием безудержной патетики порою не стирает грань между классами и идеологиями, между добром и злом? Сегодня уже не кажется случайностью речение заместителя главного редактора «Завтра» Владимира Бондаренко: «У нас нет другого президента, у президента нет других писателей!» Надеялся на ельцинскую лояльность, значит.

Но дело не только в этом. Александр Проханов обладает своеобразным дарованием. Это, по свидетельству карманного критика, в некотором роде дитя «русского авангарда, стилистически далекое от русского традиционализма». Туманно, но сильно выражается сей «мастер фигурного говорения» (А. Платонов). Проще говоря, Проханов видит и оценивает явления действительности сквозь призму своего собственного «я», увенчанного гипертрофированной чувствительностью. Любопытно, что сие он изящно именует «внутренней свободой», «абсолютной свободой», быть может не подозревая, что декларации о свободе подобного рода — давно обветшалый фиговый листок, долженствующий прикрывать срамные места эксплуататорского режима.

«Я, — говорит он, — мучительно искал, где больше свободы». Разумеется, свободы для себя! Далее: «Я руководствовался внутренней свободой». Только она, как видим, движет его поступками, а отнюдь не твердые идейные позиции, не высокие моральные принципы или идеи социальной справедливости. Судите сами: «Газетой я занимаюсь не из-за карьерных или корпоративных интересов. Я этим занялся только потому, что сюда заложены вещи, связанные с абсолютной свободой… Я абсолютный хозяин газеты… Наш коллектив — это орден, братство, спецназ…» Как говорится, каждому свое — и мы не склонны осуждать литератора Проханова за убеждения. Это лишь констатация того неоспоримого факта, что мы имеем дело с образчиком буржуазного индивидуализма и последствиями, вытекающими из его сущности.

В этом свете более отчетливо просматривается концепция его «Последнего солдата империи». Главным пафосом этого, по его словам, «геополитического романа» является тотальное разрушение социалистической цивилизации. Речь идет не только об уготованном физическом рабстве побежденных, но и о рабстве духовном, о рабстве сознания, порождающем бесперспективность всякого сопротивления, ибо нет даже нравственно-психологической почвы для этого сопротивления. Главного героя не просто убивают (так заканчивается повествование) — его бросают в мусорную яму и заливают цементным раствором — навсегда, без следа. Все остальное — его путешествия по горячим точкам планеты, сочиняемая им какая-то странная книга, разговоры с партбоссами, пьяный шабаш в Доме литераторов, где выделяется своим чинным благородством иудейская семья, — все это приправа к катастрофе, глобальной и исторически якобы закономерной… При всем при том следует указать и на умение создавать напряженные ситуации, способность Проханова схватить и запечатлеть яркие эпизоды, блики реальности (встречи с женщинами, ловли и описание бабочек, казнь никарагуанского партизана и прочие).

Все это следствие мозаичности стиля, который можно назвать эмоциональным. Но мозаичность не как выражение мысли и состояния духа, а как заострение движения и эмоции. Не потому ли здесь нет запоминающихся героев и острых конфликтов и отсутствует четко выраженное художественное миросозерцание. Воплощая в образах только их внешнюю сторону, опираясь преимущественно на поверхностное знание действительности, автор лишает персонажей глубокого социального смысла, а повествование историзма.