Реванша жаждали, выходит. В 1987 году, когда, как полагали многие, уходила в небытие эпоха, при которой, по убеждению Даниила Гранина, «литературе пришлось жить среди закрытых, запечатанных дверей, запретных тем, сейфов», и наступали светлые дни радости и свободы, распахнувшей все двери и границы, Василий Росляков с присущей ему ироничной интонацией констатировал: «Вот и обрисовалась мало-помалу картина нашего сегодняшнего дня. Что в нем главное? Радость раскрепощения мысли, торжество гласности и правды. Правда всегда значилась на знаменах русской литературы. Потом потихонечку она стала выцветать, а сегодня снова с прежней силой засияла на этих знаменах. Но в этом общем празднике свободы мысли и слова что-то такое улавливается постороннее, хотя, может быть, и неизбежное в таком стремительном обновлении. Что именно? Какой такой посторонний оттенок? Когда-то на экзаменах по вождению автомобиля мне достался вопрос: как своевременно определить утечку тормозной жидкости? До сих пор помню вычитанное в «Правилах», потому что оно показалось как бы не совсем грамотным: «на запах и на запыление». И вот, пытаясь разобраться, найти слово, которое выразило бы мое ощущение чего-то постороннего в нашем празднике, я то и дело неизвестно почему возвращаюсь к незабытому до сих пор определению утечки тормозной жидкости. И, пробуя трудноуловимый оттенок на запах и на запыление, я невольно натыкаюсь на слово «реванш». Нет ли, думаю, в нынешней картине литературной жизни этой посторонней примеси реванша, в самом широком значении этого слова». Тринадцать лет прошло с момента написания В. Росляковым статьи «Реванш», но она все также звучит актуально.

…О, наш брат сочинитель любит «отливать пули» самых невиданных конфигураций, а потом обернется — как бы и не он сие сотворил. Вот, скажем, письмецо, направленное в комиссию по толстовским премиям. Ничего забавнее не приходилось читать в последние годы. ««з номера тридцатого «ЛГ», — пишет автор, известный в основном своим богоискательством, — я узнал, что выдвинут в число кандидатов на соискание литературной премии имени Л. Н. Толстого. Но, во-первых, меня никто не спрашивал об участии в конкурсе, во-вторых, быть даже соискателем толстовской премии я не могу, так как полностью разделяю взгляд на Л. Толстого отца Иоанна Кронштадтского и других православных мыслителей. Это мнение никоим образом не умаляет моего уважения к другим участникам конкурса, но меня из их числа прошу исключить». Пристало ли Крупину-святоше браться за столь рискованное и далеко не богоугодное предприятие? И не богохульствует ли он, низвергая (своим поступком) в геенну огненную душу чистую свою? В гневе своем забыл он даже, что знаменитая взаимосвязанная триада — преступление, наказание и искупление — приложима только к живым, а всякая попытка навязать ее историческим личностям сильно отдает амикошонством… Да, гордыня обуяла смиренное сердце сего беллетриста. Как бы то ни было, после ознакомления с вышеозначенной депешей нам пришлось незамедлительно обратиться в Комиссию с просьбой уважить обиженную знаменитость и заменить премию Л. Н. Толстого на премию В. Н. Крупина, одновременно рассмотрев правомерность пребыванияавтора «Войны и мира» в ряду величайших художников всех времен и народов. Комиссия, как вы догадались, не вняла мольбе нашей. А ведь обидели человека ни за что, ни про что. Нет, не умеют у нас ценить талант! Хотя мир не без добрых людей: газета «Московский железнодорожник» учредила премию имени Платонова; которая, как писали, присуждена «великому русскому писателю Владимиру Крупину». На этот раз он не возражал.

Услужливый разум как бы ненароком подбросил идейку: а не сочинить ли для всеобщего обозрения своего рода манифестах с нижайшей просьбой к коллегам почаще размышлять о смысле жизни и ее горестях, о том, зачем приходит человек в этот мир и пристало ли писателю, которого оставило высокое творческое дыхание, терпеть презрительное равнодушие новых поколений ради того, чтобы продлить свое пребывание на литературной сцене. (Кстати, заметили ли вы, как тщательно пожилые актрисы избегают яркого освещения?) Быть может, тогда гораздо меньше появлялось бы сочинений, широко известных узкому кругу ограниченных людей?

Но ближе к делу. Знакомы ли вы, читатель, с сочинением Александра Байгушева «Сатанинские признания закулисного человека». Так вот, если у Крупина комическое в основном проявляется на бытовом уровне или в моменты его глубочайших конфликтов со Львом Толстым, то Байгушев, уверяю вас, мастер создавать подлинно комические ситуации и комедийные характеры даже на фоне драматических событий, судя по «Сатанинским признаниям»… Но, сдается, он не ведает о своем редкостном таланте.

Позвольте маленькое отступление. Как известно, комический писатель это не шутник-весельчак какой-нибудь, не жизнерадостный остряк, потешающий публику словами-побрякушками. Нет, настоящий юморист — это человек по большей части серьезный и несколько грустный, порою подвержен меланхолии и склонен к уединению. Он знает истинную цену оптимизму и сладким упованиям, и далеко не в восторге от расхожих человеческих добродетелей. При этом юморист обладает еще одним качеством: веселостью духа — не нрава, подчеркиваем, а духа.

У нашего автора дарование несколько иного склада — он превращает мир (события разворачиваются в семидесятые годы) в сплошной балаган, над которым в гордом одиночестве царит Байгушев же. Так сказать, мощный луч аналитического мышления позволяет ему проникнуть в самые потаенные уголки жизни высших слоев общества и безбоязненно обнажать его язвы.

Сам сатана будет корчиться от зависти и свихнет себе челюсти, ежели они имеются у чертяки, от безудержного хохота. Так, с беспредельным комизмом изображает Байгушев игру в подполье внутренних диссидентов правого толка, то есть «сопротивление» советской власти краснощеких «тридцатилетних мальчиков». Уморителен рассказ о том, как усилиями героя (Беклемишев — не Байгушев, хитро намекает автор) и его соратников в мгновение ока была покрыта густой сетью «русских клубов» вся страна — от Риги до Магадана» — и только неосторожные любовные похождения Беклемишева свели на нет всю эту подпольную кутерьму, а русская нация продолжала «превращаться в послушную «иудомасонам» рабскую «новую историческую общность советских людей». Зато Беклемишев не поддался чарам «полукровки из выкрестов» по причине святой веры в торжество «русской идеи», как ее понимает. Байгушев. В сцене искушения автор поистине достигает высот комического. «Арсений! Тебе хорошо?.. Зачем тебе хранить свой обет?..» — в раже воспрошает искусительница Вилькина. «Православная Русь, — ответил я, — погрузилась в безбожную мглу. Я, наверное, блаженный в деда, что не приспосабливаюсь ко мгле. А ты вот приспособилась. Но зачем меня с собой тащишь?» На что женщина, оскорбленная неудачей обольстить стойкого православного христианина, как и подобает в комических ситуациях, отвечает: «Придурок! Вы все националисты, помешались на иудаизме… Я ведь все-таки немного дочь Самсона. Говорят, в моем роду действительно есть пылкая иудейская кровь. Ладно, вставай с постели»… Право же, подобные сочинения пригодны только для тех, кто хочет окончательно свихнуться на почве «жидомасонских теорий». Видимо, теперь не найдется охотников отрицать наличие сильно развитого чувства юмора у Байгушева? «ли, может быть, об этой истории, включая дискуссию о высоких материях со шлюхой в постели, сей летописец нравов семидесятых поведал самым серьезным образом?

Несомненно одно: воробей, переночевавший в конюшне, не станет наутро лошадью. Но сочинителем в наше время может стать почти каждый, особенно если не лишен наблюдательности и любопытства. Приведем то место из байгушевского сочинения, где он воссоздает облик своих любимых друзей-героев, составивших гордость «русских клубов». Заметьте, это реальные личности и вполне приличные граждане теперь уже российского государства. Так вот, среди тех, кто шел в дерзновенные «русские клубы» сплошным потоком (оставляем в стороне крупные исторические фигуры вроде Юрия Прокушева и Валерия Ганичева) и являвших «самый цвет русской молодежи», были литераторы, историки, критики. Позволим себе привести выразительный, полный скрытой гордости отрывок. Он несколько длинноват, но стоит внимания. «Сергей Николаевич Семанов, будущий блестящий заведующий книжной серией «Жизнь замечательных людей», сделавший из этой серии самое популярное русское чтение, а затем — главный редактор русского защитника, храброго журнала «Человек и закон». «а ним следуют не менее примечательные и редкостные по своим достоинствам личности. «Литературовед Олег Николаевич Михайлов, вернувший Родине подло отторгнутое наследие великого эмигранта Ивана Бунина, автор блестящих биографических романов о поэтах и полководцах. Переводчик лучших западных писателей и храбрейший публицист, бывший суперразведчик Анатолий Дмитриевич Жуков. Необыкновенно проницательный, аналитичный, как Рихард Зорге, критик Анатолий Петрович Ланщиков». Все как на подбор «блестящие», «храбрые», «аналитичные» и «необыкновенно проницательные». Уже этого перечня имен было бы достаточно, чтобы восхититься «цветом русской молодежи» семидесятых годов.