Неужто «срамные», «бесстыдные», «грубые», «расправляющиеся со «стариками»? Экая невоздержанность, можно сказать, этих «молодых и не в меру честолюбивых», путающих в народ возмутительные манифесты. Ату их!

Поверим. Распутину на слово и, рискуя вызвать его гнев, поинтересуемся, а не задавал ли он себе хотя бы таких вопросов: что является причиной то и дело возникающих пересказанных им злокозненных манифестов? Что достойного вели-' кой русской словесности создали писатели старшего поколения за последнюю четверть века? «а какие такие заслуги перед нынешней литературой все те же авторы — Михаил Алексеев, Валентин Распутин, Василий Белов, Сергей Есин, Юрий Бондарев, Виктор Лихоносов (иные множество раз) — награждаются премиями?

Пикантность ситуации состоит еще и в том, что иные отреклись по сути от прежнего типа жизни, а стало быть, и от своих сочинений, посвященных ей. Скажут: так «свои», опять же «патриоты» и почти «живые классики»… Именно в этом пора четко определиться — литература слишком серьезное дело, чтобы им можно было поступиться, превращая его в материальную базу для поддержания высокого уровня жизни узкого круга людей.

Далее. С большой настойчивостью утверждает Распутин, будто «старики» раздражают молодых уже тем, что «свои книги не собираются забирать в могилу», а в манифестах представителей нового поколения писателей повторяется «один и тот же мотив о смерти русской литературы». Но об этом никто и не говорит — речь идет о закончившемся, исторически исчерпавшем себя периоде, этапе развития национальной литературы, о желании серьезно разобраться, с какими ценностями двигаться вперед, а что и вовсе отбрасывать как мешающее развитию. И слава Богу, что этим озабочена молодежь. Другое дело — форма высказывания — тут следует оставаться в корректных рамках. Надо однако же признать, что в создавшейся ситуации, когда пытаются все пустить на слом, не до галантерейного обхождения. Меж тем автор «Моего манифеста» умалчивает об общеизвестном факте, а именно: некогда знаменитые мэтры отстранение, равнодушно взирают на состояние современного художественного процесса, мол, литература кончилась на них, все в прошлом.

Оставим в стороне рассуждения о том, что неприлично, как он выражается, «физиологическое вылизывание мест, которые положено прятать», что «русский народ склонен к раздорам», а «русский человек занят духом, то есть стал воплощением духа», равно как и другие не менее достойные глубокого ума материи. Вернемся к творческим проблемам. «Литература, говорит Распутин, — у нас явилась тем, что не измышляется, а снимается (! Н. Ф.) в неприкосновенности (?! — Н. Ф.) посвященными с лица народной судьбы» по причине, надо полагать, того, что она «с XIX века украсилась художественно и чувственно». Возможно, ему из прекрасного сибирского далека сподручнее видеть, каким способом «снимается в неприкосновенности», да притом «с лица народной судьбы». Поэтому-то писателю доподлинно ведомо, что произойдет с нашей изящной словесностью в обозримом будущем: «К нашим книгам вновь обратятся сразу же, как только в них явится волевая личность, — не супермен, играющий мускулами и не имеющий ни души, ни сердца, не мясной бифштекс, приготовляемый на скорую руку для любителей острой кухни, а человек, умеющий показать, как стоять за Россию, и способный собрать ополчение в ее защиту»3.

Стало быта, тут уж нечего мудрить о мучительных поисках новых форм и идеалов, об овладении четким художественным Мировоззрением, наконец, о глубоком сознании, что «литература — это тяжелое, требующее великого духа поприще» (Н. С. Лесков). Как бы то ни было, «Мой манифест» со всеми его расплывчатыми словоупотреблениями — в отличие от резких критических заявлений молодых писателей — составляет впечатление чрезвычайной легкости в суждениях. Что же из сего следует? Как видим, даже самые возвышенные души и самые изобретательные умы из писательской среды, обнаруживая склонность к обобщениям, готовы видеть в «волевой личности» и прочих «Национальных величинах» панацею от всех литературных бед. Но не смешно ли это?

И последнее. У Валентина Григорьевича, как у любой пытающейся масштабно мыслить личности, есть свои излюбленные темы, к которым он кстати и не кстати возвращается, варьируя их. Среди них, Как многие заметили, солженицынская. Даже в своем высоком юбилейном слове он не мог обойти ее. В контексте оригинальнейших пассажей о «яркой, мускулистой» литературе и общественном мнении и, само собой, о предателях, ворах и проститутках нашлось место (в юбилейном интервью) и для упомянутой выше проблемы: «Кстати, советская цензура сделала Александра Солженицына мировой величиной, а теперешнее «демократическое» мнение, укорачивая Солженицына, сделало его, что еще важнее, величиной национальной»4. Два месяца спустя он заявит: «Я все больше соглашаюсь со статьей Солженицына «Как нам обустроить Россию»5.

Сильно поднаторевшие в остроумных словопрениях лучшие литературные умы теряются в догадках теперь — в какой распутинской ипостаси предпочтительней являть народу сего Достославного мужа: как «посланника российского неба и земли» или как «мировую величину», а может быть, как «величину национальную». Могут спросить, о ком из всей литературы Распутин из года в год твердит только в превосходной степени? Конечно, все о нем. Причем без всяких доказательств. А с другой стороны — кто из русской классической и советской литературы удостоился похвалы (обругал всех, об одном Чехове, обмолвился, мол, «чистая душа») Солженицына? Один — «Распутин — нежная душа»6.

Долго ждал Распутин этого сладостного мига, наконец свершилось: «великий изгнанник», проклятый народом за предательство, указал на него как на своего преемника, одновременно прихватив за тридцать сребреников его чистую душу».

III

Часто спрашивают, — кто с ядовитой усмешечкой, а кто с искренним желанием разобраться в сложных проблемах современного художественного процесса, — об эмигрантской литературе и русскоязычных писателях. Непростые вопросы, и вряд ли на них можно дать однозначный ответ. Русские писатели, среди которых были выдающиеся мастера слова, после революции по разным причинам вынужденные покинуть Родину — это одно, а беглые в 60-80-е годы по собственному почину русскоязычные авторы (среди которых ни одного мало-мальски крупного дарования) и ненавидящие Россию, «эту страну», для них — совсем другое. Это определяет и адекватное отношение к ним — к первым с чувством утраты родного и близкого, ко вторым с презрением, а иногда — с омерзением.

Теперь в Россию наезжают эмигранты так называемой «третьей волны», которые считают себя гонимыми за правду. За какую правду? А многие ли испытывают радость при виде мест бывшего проживания? Напротив! Требуют особого к себе отношения за «страдания», выражения восторга перед их божественным даром, оставшимся невостребованным, и прочее. И при этом презрительно щурятся, поучают, покрикивают. А один, подражая своему злейшему врагу, в зафрахтованном иностранной фирмой (Би-би-си) вагоне, прокатился из Владивостока до Москвы, изображая из себя мессию, ступившего на землю покаявшихся грешников, — и все это, заметьте, исполнялось с болезненным наслаждением и превеликой серьезностью, достойной гоголевского поручика, примерявшего за ночь четвертую пару новых сапог. Теперь он изображает из себя патриота, борца за права русского народа — и находит понимание и поддержку близких по духу ему. Хотя мир не знал в литературе более зловещей фигуры.

Иосиф Бродский был настроен отнюдь не на балаганный лад.

Когда-нибудь придется возвратиться. Назад. Домой. К родному очагу. И ляжет путь мой через этот город (Ленинград. — Н. Ф.). Дай Бог тогда, чтоб не было со мной Двуострого меча.

Вот еще один пример. Томим желанием лишний раз плюнуть в сторону России, своей родины, Абрам Терц, то бишь Синявский, радовался: «Когда мы уезжали, а мы делали это под сурдинку, вместе с евреями, я видел, как на дощатом полу грузовика подпрыгивают книги по направлению к таможне. Книги в связке, как лягушки, и мелькали названия: «Поэты Возрождения», «Салтыков-Щедрин». К тому времени я от себя все уже отряс». Видите, все отряс, т. е. смахнул с башмаков пыль страны бывшего своего проживания, и все кануло в Лету. «Но они прыгали, и прыгали, и прыгали… Книги тоже уезжали, — восторженно продолжает Синявский. — Я только радовался (…) Мы уезжали навсегда. Все было кончено и забыто…» А после он матерно погрозит: «Россия — сука, ты еще ответишь за это!»