Тяжесть

Так птицы бьются вольные в руках — Твои тоскуют и дрожат ресницы: По западу несутся колесницы, Рожденные в холодных облаках. Они в бою с огромною звездой. Горят в глазах твоих, как звездное причастье Огни победные и скорбное, и счастье Любви земной, великой и простой. И как звезда в ночи — усилием людей Взошла земля твоя высоким светом, И не мечта уже: в сияньи этом Идут наследники и вечности и дней. И там душа твоя, и не в бреду, — Растет, растет она под синью неба, И множится она, как зерна хлеба, Для всех людей, чтоб не были в аду. Смотри вокруг — как много на земле Возможностей для творчества любого… О, как легко от ветра голубого Все колесницы вспыхнули в золе.

«Ты праздно ждешь, что вдруг родная…»

Ты праздно ждешь, что вдруг родная Душа сойдет к тебе с высот И, вся небесная, рыдая, С собою к счастью унесет. Оставь порочные надежды, И горечь вздорную невежды, И умиленье над собой: Лишь полюбивших любят боги И тех, кто не сошел с дороги, Сшибясь со встречною судьбой. Очей любовное сиянье Мерцает, падает, летит, — К тебе, быть может, на свиданье, Но слов твоих не говорит. А ты всё ждешь, и тьма сомнений Теснит в тебе твой чудный гений Который раз распятый вновь; Наследнику земли небесной, Как крылья звездные над бездной, — Как власть тебе дана любовь.

1950 год

Печальны фонари ночной столицы В тумане золотом, Осенней памяти шуршат страницы О бывшем и о том — Что дни покорные сменялись властно И уходили прочь, Душа им жизнь дала, и не напрасно, Но не могла помочь. Она, одна, — бессильная, но души Могли высоким днем Восстать из тьмы и гибели и стужи,— И творческим огнем. Зима опять, и в небе холод — Жестокий без затей — Сжимает мир и этот странный город Кружением смертей. Но ты — с победою, и без сомненья Иди на подвиг твой, Огнем крепи и братством правды звенья,— За счастье этот бой.

Непримиримость

Не равнодушие в любви большой, А ненависть и отвращенье; Не может быть тому прощенья, Что проклято любовною душой. За мир свой бьется так она, Как в поле бьется воин света; Святым огнем ее земля согрета И от погибели отвращена. Нельзя любви враждебное любить И ненависть, рожденную любовью; Я вижу мать: склонилась к изголовью, Чтобы дитя спасти, в нем смерть убить.

«Мой друг, смотри, — неправый мир…»

Мой друг, смотри, — неправый мир, Весь в суете преступных извращений, Он нами жив, его кумир Возрос на темном всепрощеньи. Мы дни считаем: есть предел Его разбойничьей повадке, Всегда он злобою хотел Всех побеждать в смертельной схватке. Будь светом, друг, он — только грязь, — Два мира, разных без предела; Вчера ты видел, как кренясь, Земля над гибелью летела — Перегруженная тоской И подвигом, и преступленьем… Не уступи ее позору и такой — Сожженной болью и томленьем.

«Когда вдруг варвары, на свет спеша…»

Когда вдруг варвары, на свет спеша, Войдут в твой дом, мой друг, чтобы обидеть Виденья чистые, когда душа Твоя раскрыта будет, чтоб увидеть Еще не бывшее и свет людей, Где некого нам будет ненавидеть, — Пребудь в видениях твоих, поэт, Они — единые — и смысл и слава Всего живущего. Звериная облава Теснит на смерть тебя, но смерти нет.

Искупление

Природу новую собою сотвори, Не меньше ты её в правах глубинных; По-детски смейся, плачь, но верностью гори Как лётный свет на крыльях голубиных. Восходит час утра мечтою голубой, И светел он в твоей большой надежде; Вокруг — твой мир, неистовый, как прежде, Но счастьем дорогим быть может час любой. Иди на площади, — воителей зови, И бейся сам средь косности и робких; Ты видишь — не было ни братства, ни любви В самоспасении, в довольстве одиноких. И не ищи себе спасения без всех: Свободы нет в тебе без окрыленной цели — Чтоб люди все в тебе как счастье пели, — Не видеть жалобный, сквозь слезы страшный смех. И эта смерть средь нас, — она и наш раздор,— Покорность древнему велению природы; Что знаешь ты, к чему твой жалкий взор На все столетия, мгновения и годы…