ОКТЯБРЬ ДАЛ НАМ РОДИНУ

Стояло время войн и вьюг холодных, Эпоха лжи и бедствий всенародных, Эпоха Молоха и гекатомб, Эпоха биржи и эпоха бомб. Была пора ослепших и пугливых, Заблудших стад и пастырей фальшивых. Осенний ветер пламя свеч гасил. Казалось, у людей не хватит сил. Кто верный путь укажет людям сирым? Так терпкий запах крови плыл над миром, И в ту эпоху зла и черных дел Нигде народ отчизны не имел. * Но сквозь заброшенность пашен, Сквозь стужу и голод сел, Непобедим и бесстрашен, От Охты и Выборга вел Красногвардейцев в Смольный Ветер восстанья вольный. «Рабство терпеть довольно!» — Тот промолвил, кто правду обрел. Гром пушек революционных! И в двери стучит приклад. В губерниях потрясенных В сумятице канонад Уже полыхали рассветы. И ленинские декреты, Пламенем правды согреты, Будили сердца, как набат. И коммунисты добыли Для тех, кто живет трудом, В огненных битв горниле Пашню, завод и дом. Чтоб горя не знали внуки, Рабочий взял в свои руки Поэзию и науки Вместе с Зимним дворцом. Сквозь пулеметные ливни Провидел рабочего взгляд И контуры зданий дивных, И завтрашний город-сад. Да! Близилось время всходов! В дыму боев и походов Отчизну для всех народов Открыл в октябре Петроград. Там, на торцовых плитах, Кровью начертан был план Улиц, солнцем облитых, И светлых домов для крестьян. Там были видны народу Встающие в тундре заводы, В пустынях каналов воды И светлых судов караван… Везде, где люди стремятся Осилить войну и мрак, Где рядом с цветами наций Багровый пылает флаг, Где в грозном гуденье набата Грозой континенты объяты — Вновь встают матросы Кронштадта И кексгольмцы в огне атак! 1952 Перевод Л. Гинзбурга.

ИЗ ЦИКЛА «ПАМЯТЬ»

(1953)

ТРИОЛЕТ

Зашумели тихие долины, Очи мертвых словно розы дышат. Мой суровый сон виденьем вышит: Зашумели тихие долины, Словно голос, звездный и невинный, И шумят, и наших слез не слышат. Зашумели темные долины, Очи мертвых словно розы дышат. Я зову луну, мою подругу, Слушать тех, чья речь в земле слышна. Звездная задумалась страна. Я зову луну, мою подругу, В теплый смех я окунаю руку. Как снежинки, реют имена. Я зову луну, мою подругу, Вспомнить тех, чья речь в земле слышна. Перевод Г. Ратгауза.

ОНИ НЕ УВИДЯТСЯ БОЛЕ…

В сладости спелой малины Мы неразлучны с тобой. В тишине и в громе пучины Мы неразлучны с тобой. Смертельные скроются годы, Но мы неразлучны с тобой. Под куполом грозной природы Мы неразлучны с тобой. Наша жизнь — развеется дымом, Но мы неразлучны с тобой. В объятье нерасторжимом Мы навек неразлучны с тобой. Сорву я с губ твоих вести (О, мы неразлучны с тобой!) Любви и праведной мести. И я, как прежде, — с тобой. Любовь сожгла не напрасно (О, мы неразлучны с тобой!) Все дотла, самовластно и страстно, И мы неразлучны с тобой. Хлеб, вино и день голубой Меня обручили с тобой. * Но ушли эти годы. О, сердца глухие откосы, Где черные кони часов пасутся… В тиши деревень Одичали живые ограды и поздние выпали росы. Из обреченных лесов к путнику движется тень. Вот она веет все ближе. В закатный час, по дорогам Караулит детей, чтобы их во мрак увести. Только мертвые спят, от зимы не очнувшись, в январском и строгом Нерушимом покое, и гравий над ними хрустит. Ораторов алое слово забыли усталые губы. Тень надвигается ближе. Цветы на штыке Завяли давно, и только холодные трупы На гриве волны уплывают по черной реке. Мы опустимся вниз на незримых весах этой тени. Незнакомым знакомцем тень уходит. Останется боль. Мы застонем в ночи от старых ран и видений, Но сегодняшний день на раны посыпал нам соль. Сегодняшней ночью тем ранам уже не закрыться, И завтрашней ночью те раны будут болеть. Я понял знаки твои, ночная зарница. Я вижу знаки твои — отныне и впредь. Перевод Г. Ратгауза.

КОГДА ОГОНЬ В ЗОЛЕ ШЕВЕЛИТСЯ…

Когда огонь в золе шевелится И церковный колокол бьет, Выступают из сумерек лица, И я знаю уже, кто войдет. Безучастные улицы глухи, Отзвучали шаги. Я один. И опять знакомые духи Мне кивают из-за гардин. Они горбятся в узкой нише, Где темнеют большие холсты. Шевелят они желтых книжек Источенные листы. В их ясных перстах заалели Астры. Под их рукой Вечные кудри метели Вплетаются в волос мой. Чуть заметным дымком они дышат, Будто скрипка, манят меня, И свои иероглифы пишут На пепле вчерашнего дня. Мои лампы давно потускнели Под этим дымком голубым. Они улыбаются еле-еле, И я улыбаюсь им. Я знаю вас поименно, Как мой рот, что горек и сжат, Как синий глаз цикламена, Как мой давнишний клад, Как все, что сбыться не может, Как список моих потерь. Я знаю тот век, что прожит, И тот, что стучится в дверь. Давно во дворах огромных Скулят полоумные псы. Давно стучат в горенках темных Столяры. В такие часы Грозная, с белой кокардой, Обходит город луна, Стоит над старой мансардой И гостя зовет она. Но я очнулся снова, Я с тобою и с ним навсегда. Послушны заклятью слова Хлеб, соль и вода. Туман, неприветлив и низок, Клубится над дорогой ночной. Тебе и ему я близок, Так будьте же рядом со мной. Перевод Г. Ратгауза.