Наш дом на чужбине случайной,где мирен изгнанника сон,как ветром, как морем, как тайной,Россией всегда окружен.

1927 г.

Шахматный коньКруглогривый, тяжелый, суконцем подбитый,шахматный конь в коробке уснул, —а давно ли, давно ли в пивной знаменитойстоял живой человеческий гул?Гул живописцев, ребят бородатых,и крики поэтов, и стон скрипачей…Лампа сияла, а пол под нейбыл весь в очень ровных квадратах.Он сидел с друзьями в любимом углу,по привычке слегка пригнувшись к столу,и друзья вспоминали турниры былые,говорили о тонком его мастерстве…Бархатный стук в голове:это ходят фигуры резные.Старый маэстро пивцо попивал,слушал друзей, сигару жевал,кивал головой седовато-кудластой,и ворот осыпан был перхотью частой,скорлупками шахматных мыслей.И друзья вспоминали, как, матом грозя,Кизерицкому в Вене он отдал ферзя.Кругом над столами навислитабачные тучи, а плиточный полбыл в темных и светлых квадратах.Друзья вспоминали, какой изобрелон дерзостный гамбит когда-то.Старый маэстро пивцо попивал,слушал друзей, сигару жевали думал с улыбкою хмурой:"Кто-то, а кто — я понять не могу,переставляет в мозгу,как тяжелую мебель, фигуры,и пешка одна со вчерашнего днячерною куклой идет на меня".Старый маэстро сидел согнувшись,пепел ронял на пикейный жилет, —и нападал, пузырями раздувшись,неудержимый шахматный бред.Пили друзья за здоровье маэстро,вспоминали, как с этой сигарой в зубахуправлял он вслепую огромным оркестромнезримых фигур на незримых досках.Вдруг черный король, подкрепив проходнуюпешку свою, подошел вплотную.Тогда он встал, отстранил друзейи смеющихся, и оробелых.Лампа сияла, а пол под нейбыл в квадратах черных и белых.На лице его старом, растерянном, добромдеревянный отблеск лежал.Он сгорбился, шею надул, прижалнапряженные локти к ребрами прыгать пошел по квадратам большим,через один, то влево, то вправо, —и это была не пустая забава,и недолго смеялись над ним. И потом, в молчании чистой палаты,куда черный король его увел,на шестьдесят четыре квадратанеобъяснимо делился пол.И эдак, и так — до последнего часа —в бредовых комбинациях, ночью и днем,прыгал маэстро, старик седовласый,белым конем.

К РоссииМою ладонь географ строгийразрисовал: тут все твоибольшие, малые дороги,а жилы — реки и ручьи.Слепец, я руки простираюи все земное осязаючерез тебя, страна моя.Вот почему так счастлив я.И если правда, что намеднимне померещилось во сне,что час беспечный, час последнийменя найдет в чужой стране,как на покатой школьной парте,совьешься ты подобно карте,как только отпущу края,и ляжешь там, где лягу я.

1928 г.

КинематографЛюблю я световые балаганывсе безнадежнее и все нежней.Там сложные вскрываются обманыпростым подслушиваньем у дверей.Там для распутства символ есть единый —бокал вина, а добродетель — шьет.Между чертами матери и сынаострейший глаз там сходства не найдет.Там, на руках, в автомобиль огромныйне чуждый состраданья богатейусердно вносит барышень бездомных,в тигровый плед закутанных детей.Там письма спешно пишутся средь ночи:опасность… трепет… поперек листарука бежит… И как разборчив почерк,какая писарская чистота!Вот спальня озаренная. Смотрите,как эта шаль упала на ковер.Не виден ослепительный юпитер,не слышен раздраженный режиссер;но ничего там жизнью не трепещет:пытливый гость не может угадатьсвязь между вещью и владельцем вещи,житейского особую печать.О, да! Прекрасны гонки, водопады,вращение зеркальной темноты.Но вымысел? Гармонии услада?Ума полет? О, Муза, где же ты?Утопит злого, доброго поженит,и снова, через веси и века,спешит роскошное воображеньесамоуверенного пошляка.И вот — конец… Рояль незримый умер,темно и незначительно пожив.Очнулся мир, прохладою и шумомрастаявшую выдумку сменив.И со своей подругою приказчик,встречая ветра влажного напор,держа ладонь над спичкою горящей,насмешливый выносит приговор.

1928 г.

ОстроваВ книге сказок помню я картину:ты да я на башне угловой.Стань сюда, и снова я застынуна ветру, с протянутой рукой.Там, вдали, где волны завитыепереходят в дымку, различиострова блаженства, как большиефиолетовые куличи.Ибо золотистыми перстамииз особой сладостной землипекаря с кудрявыми крыламиих на грани неба испекли.И, должно быть, легче там и краше,и, пожалуй, мы б пустились вдаль,если б наших книг, собаки нашейи любви нам не было так жаль.