1928

РасстрелНебритый, смеющийся, бледный,в чистом еще пиджаке,без галстука, с маленькой меднойзапонкой на кадыке,он ждет, и все зримое в мире —только высокий забор,жестянка в траве и четыредула, смотрящих в упор.Так ждал он, смеясь и мигая,на именинах не раз,чтоб магний блеснул, озаряябелые лица без глаз.Все. Молния боли железной.Неумолимая тьма.И воя, кружится над безднойангел, сошедший с ума.

1928 г.

ОсаТвой панцирь, желтый и блестящий,булавкой я проткнули слушал плач твой восходящий,прозрачнейший твой гул.Тупыми ножницами жалоя защемил — и вототрезал… Как ты зажужжала,как выгнула живот!Теперь гуденье было густо,и крылья поскорейя отхватил, почти без хруста,у самых их корней.И обеззвученное телошесть вытянуло ног,глазастой головой вертело…И спичку я зажег, —чтоб видеть, как вскипишь бурливо,лишь пламя поднесу…Так мучит отрок терпеливыйчудесную осу;так, изощряя слух и зренье,взрезая, теребя, —мое живое вдохновенье,замучил я тебя!

Разговор

Писатель. Критик. Издатель.

Писатель

Легко мне на чужбине жить,писать трудненько, — вот в чем штука.Вы морщитесь, я вижу?

Критик

Скука.Нет книг.ИздательМогу вам одолжитьдва-три журнала, — цвет изданиймосковских, — "Алую Зарю","Кряж", «Маховик»…

Критик

Благодарю.Не надо. Тошно мне заране.У музы тамошней губа отвисла, взгляд блуждает тупо,разгульна хочет быть, груба;все было б ничего, — да глупо.

Издатель

Однако, хвалят. Новизну,и быт, и пафос там находят.Иного — глядь — и переводят.Я знаю книжицу одну —

Критик

Какое! Грамотеи эти,Цементов, Молотов, Серпов,сосредоточенно, как дети,рвут крылья у жужжащих слов.Мне их убожество знакомо:был Писарев, была точь-в-точьтакая ж серенькая ночь.Добро еще, что пишут дома, —а то какой-нибудь Лидняк,как путешествующий купчик,на мир глядит, и пучит зрак,и ужасается, голубчик:куда бы ни поехал он,в Бордо ли, Токио — все то же:матросов бронзовые рожии в переулочке притон.

Издатель

Так вы довольны музой здешней,изгнанницей немолодой?Неужто по сравненью с тойона вам кажется —

Критик

Безгрешней.Но, впрочем, и она скучна…А там, — нет, все-таки там хуже!Отражены там в серой лужештык и фабричная стена.Где прихоть вольная развязки?Где жизни полный разговор?Мучитель муз, евнух парнасский,там торжествует резонер.

Издатель

Да вы, как погляжу, карательбылого, нового, всего!что ж надо делать?

Критик

Ничего,Скучать.

Издатель

Что думает писатель?Как знать, — быть может, сужденотак развернуться…

Писатель

Мудрено.Года идут. Язык, мне данный,скудеет, жара не храня,вдали живительной стихии.Слова, как берега России,в туман уходят от меня.Бывало, поздно возвращаюсь,иду, не поднимая глаз,неизъяснимым насыщаюсьи знаю: где-то вот сейчаслюбовь земная ждет ответаиль человек родился; где-тов ночи блуждают налегкеумерших мыслящие тени;бормочет где-то русский генийна иностранном чердаке.И оглушительное счастьев меня врывается… Во всемк себе я чувствую участье, —в звездах и в камне городском.И остываю я словамина ожидающем листе…Очнусь, — и кроткими друзьямия брошен, и слова — не те.

Издатель

Я б, господа, на вашем местеПарнас и прочее — забыл.Поймите, мир не тот, что был.Сто лет назад целковых двестивам дал бы Греч за разговор,такой по-новому проворный,за ямб искусно-разговорный…Увы: он устарел с тех пор.

ТолстойКартина в хрестоматии: босойстарик. Я поворачивал страницу,мое воображенье оставалосьхолодным. То ли дело — Пушкин: плащ,скала, морская пена… Слово «Пушкин»стихами обрастает, как плющом,и муза повторяет имена,вокруг него бряцающие: Дельвиг,Данзас, Дантес, — и сладостно-звучнався жизнь его, — от Делии лицейскойдо выстрела в морозный день дуэли.