И не погибель, а погодуты нам из рупора вещай.Своею жизнью грей нам воду,страницу книги освещай.Беги по проводу трамвая,бенгальской искрою шурша,и ночь сырая, городскаятобою странно хороша.Но иногда, когда нальетсягрозою небо, иногдаземля притихнет вдруг, сожмется,как бы от тайного стыда.И вот — как прежде, неземная,не наша, пролетаешь ты,прорывы синие являянепостижимой наготы.И снова мир, как много сотенглухих веков тому назад,и неустойчив, и неплотен,и Божьим пламенем объят.

1925 г.

Ut pictura poesis *

M. В. Добужинскому

Воспоминанье, острый луч,преобрази мое изгнанье,пронзи меня, воспоминаньео баржах петербургских тучв небесных ветреных просторах,о закоулочных заборах,о добрых лицах фонарей…Я помню, над Невой моейбывали сумерки, как шорохтушующих карандашей.Все это живописец плавныйпередо мною развернул,и, кажется, совсем недавнов лицо мне этот ветер дул,изображенный им в летучихосенних листьях, зыбких тучах,и плыл по набережной гул,во мгле колокола гудели —собора медные качели…Какой там двор знакомый есть,какие тумбы! Хорошо бытуда перешагнуть, пролезть,там постоять, где спят сугробыи плотно сложены дрова,или под аркой, на канале,где нежно в каменном овалесинеют крепость и Нева.

1926

* Поэзия как живопись (лат.).

* * *Пустяк — названье мачты, план — и следом за чайкою взмывает жизнь моя,и человек на палубе, под пледом,вдыхающий сиянье — это я.Я вижу на открытке глянцевитойразвратную залива синеву,и белозубый городок со свитойнесметных пальм, и дом, где я живу.И в этот миг я с криком покажу вамсебя, себя — но в городе другом:как попугай пощелкивает клювом,так тереблю с открытками альбом.Вот это — я и призрак чемодана;вот это — я, по улице сыройидущий в вас, как будто бы с экрана,и расплывающийся слепотой.Ах, чувствую в ногах отяжелевших,как без меня уходят поезда,и сколько стран, еще меня не гревших,где мне не жить, не греться никогда!И в кресле путешественник из раяописывает, руки заломив,дымок из трубки с присвистом вбирая,свою любовь — тропический залив.

1926 г.

Лыжный прыжокДля состязаний быстролетныхна том белеющем холмувчера был скат на сваях плотныхсколочен. Лыжник по немусъезжал со свистом; а понижескат обрывался: это былуступ, где становились лыжичетою ясеневых крыл.Люблю я встать над бездной снежной,потуже затянуть ремни…Бери меня, наклон разбежный,и в дивной пустоте — распни.Дай прыгнуть, под гуденье ветра,под трубы ангельских высот,не семьдесят четыре метра,а миль, пожалуй, девятьсот.И небо звездное качнется,легко под лыжами скользя,и над Россией пресечетсямоя воздушная стезя.Увижу инистый Исакий,огни мохнатые на льду,и, вольно прозвенев во мраке,как жаворонок, упаду.

1926, Riesengebirge

БилетНа фабрике немецкой, вот сейчас, —дай рассказать мне, муза, без волненья!на фабрике немецкой, вот сейчас,все в честь мою, идут приготовленья.Уже машина говорит: "жую,бумажную выглаживаю кашу,уже пласты другой передаю".Та говорит: "нарежу и подкрашу".Уже найдя свой правильный размах,стальное многорукое созданьепечатает на розовых листахневероятной станции названье.И человек бесстрастно рассуетте лепестки по ящикам в конторе,где на стене глазастый пароход,и роща пальм, и северное море.И есть уже на свете много леттот равнодушный, медленный приказчик,который выдвинет заветный ящики выдаст мне на родину билет.

1927 г.

РодинаБессмертное счастие нашеРоссией зовется в веках.Мы края не видели краше,а были во многих краях.Но где бы стезя ни бежала,нам русская снилась земля.Изгнание, где твое жало,чужбина, где сила твоя?Мы знаем молитвы такие,что сердцу легко по ночам;и гордые музы Россиинезримо сопутствуют нам.Спасибо дремучему шумулесов на равнинах родных,за ими внушенную думу,за каждую песню о них.