газетчик, праздный молодец,в галошах мальчик с пегим ранцем,шаров воздушных продавец(знакомы с детства гроздь цветная,передник, ножницы его).Гляжу я, все запоминая,не презирая ничего…Морская улица. Под аркой,на красной внутренней стенебочком торчат, как гриб на пне,часы большие. Синью жаркой,перед дворцом, на мостовойсияют лужи, и оградав них отразилась. Там, вдоль сада,над обольстительной Невой,в весенний день пройдешь, бывало:дворцы, как призраки, легки,весна гранит околдовала,и риза синяя рекився в мутно-розовых заплатах.Два смуглых столбика крылатыхза ней, у биржи, различишь.Идет навстречу оборванец:под мышкой клетка, в клетке чиж;повеет Вербой… Влажный глянецна листьях липовых дрожит,со скрипом жмется баржа к барже,по круглым камням дребезжитпролетка старая, — и стар жеубогий ванька, день-деньскойна облучке сидящий криво,как кукла мягкая… Тоскойтуманной, ласковой, стыдливой,тоскою северной весныцветы и звуки смягчены.Да, были дни, — но беззаконносменила буря тишину.Я помню, город погребенный,твою последнюю весну,когда на площади дворцовой,махая тряпкою пунцовой,вприсядку лихо смерть пошла!Уже зима тускнела, мокла,фиалка первая цвела,но сквозь простреленные стеклацветочных выставок протекиных, болезненных растенийслащавый дух, подобный тениблудницы пьяной, и цветокбумажный, яростный и жалкий,заместо мартовской фиалки,весной искусственной дыша,алел у каждого в петлице.В своей таинственной темницеНевы крамольная душаочнулась, буйная свободаее окликнула, — но звонмогучий, вольный ледоходаиным был гулом заглушен.Неискупимая година!Слепая жизнь над бездной шла:за ночью ночь, за мглою мгла,за льдиной тающая льдина…Пьянел неистовый народ.Безумец, каторжник, мечтатель,поклонник радужных свобод,картавый плут, чревовещатель, —сбежались все; и там и тут,на площадях, на перекрестках,перед народом, на подмосткахзахлебывался бритый шут…Не надо, жизнь моя, не надо!К чему их вопли вспоминать?Есть чудно-грустная отрада: уйти, не слушать, отстранятьдень настоящий, как глухуюзавесу, видеть пред собойне взмах пожаров в ночь лихую,а купол в дымке голубой,да цепь домов веселых, хмурых,оливковых, лимонных, бурых,и кирку, будто паровозв начале улицы, над Мойкой.О, как стремительно, как бойкокатился поезд, полный грез, —мои сверкающие годы!Крушенье было. Брошен яв иные, чуждые края,гляжу на зори через водысреди волнующейся тьмы…Таких, как я, немало. Мыблуждаем по миру бессоннои знаем: город погребенныйвоскреснет вновь, все будет в немпрекрасно, радостно и ново, —а только прежнего, родного,мы никогда уж не найдем…

РодинаКак весною мой север призывен!О, мятежная свежесть его!Золотой, распевающий ливень,а потом — торжество… торжество…Облака восклицают невнятно.Вся черемуха в звонких шмелях.Тают бледно-лиловые пятнана березовых светлых стволах.Над шумливой рекою, — тяжелойот лазури влекомых небес, —раскачнулся и замер веселый,но еще неуверенный лес.В глубине изумрудной есть место,где мне пальцы трава леденит,где, как в сумерках храма невеста,первый ландыш, сияя, стоит…Неподвижен, задумчиво-дивенослепительный, тонкий цветок…Как весною мой север призывен)Как весною мой север далек!

Тихая осеньУ самого крыльца обрызгала мне плечипротянутая ветвь. Белеет небосклон,и солнце на луну похоже, и далече,далече, как дымок, восходит тонкий звон,вон там, за нежно пожелтевшимсквозным березняком, за темною рекой…И сердце мягкою сжимается тоской,и, сетуя, поет, и вторит пролетевшимчудно-унылым журавлям,за облаками умолкая…А солнце круглое чуть тлеет; и такаяпечаль воздушная блуждает по полям,так расширяется и скорбно и прекраснополей бледнеющая даль,что сердцу кажется притворною, напраснойлюдская шумная печаль.