Если ветер ты любишь и ветки сырые,Божьи звезды и Божьих зверьков,если видишь при сладостном слове «Россия»только даль и дожди золотые, косыеи в колосьях лазурь васильков, —я тебя полюблю, как люблю я могучий,пышный шорох лесов, и закаты, и тучи,и мохнатых цветных червяков;полюблю я тебя оттого, что заметишьвсе пылинки в луче бытия,скажешь солнцу: спасибо, что светишь.Вот вся вера моя.

Моя веснаВсе загудело, все блеснуло,так стало шумно и светло!В лазури облако блеснуло,как лебединое крыло.И лоснится, и пахнет пряностволов березовых кора,и вся в подснежниках поляна,и роща солнечно-пестра.Вот серые, сырые сучья,вот блестки свернутых листков…Как спутываются созвучьягремящих птичьих голосов!И, многозвучный, пьяный, вольный,гуляет ветер, сам не свой.И ухает звон колокольныйнад темно-синею рекой!Ах, припади к земле дрожащей,губами крепко припади,к ее взволнованно звенящей,благоухающей груди!И, над тобою пролетая,божественно озарена,пусть остановится родная,неизъяснимая весна!

НочьУж погорел лучистый крайлетучей тучки, и, вздыхая,ночь подошла… О, голубая,о, величавая, сияй,сияй мне бесконечно: всюду,где б ни застала ты меня, —у кочевого ли огняиль в гордом городе — я буду,о, звездная, как ныне, радтвоей улыбке непостижной…Я выпрямлюсь и взор недвижныйскрещу с твоим! О, как горят,ночь ясная, твои запястья,да, ослепи, да, опьяни…Я лучшего не знаю счастья!Ночь, ты развертываешь райнад темным миром и, вздыхая,на нас глядишь… О, голубая,о, величавая, сияй!

ПетербургТак вот он, прежний чародей,глядевший вдаль холодным взороми гордый гулом и просторомсвоих волшебных площадей, —теперь же, голодом томимый,теперь же, падший властелин,он умер, скорбен и один…О город, Пушкиным любимый,как эти годы далеки!Ты пал, замученный, в пустыне…О, город бледный, где же нынетвои туманы, рысаки,и сизокрылые шинели, и разноцветные огни?Дома скосились, почернели,прохожих мало, и онипри встрече смотрят друг на другаглазами, полными испуга,в какой-то жалобной тоске,и все потухли, исхудали:кто в бабьем выцветшем платке,кто просто в ветхом одеяле,а кто в тулупе, но босой.Повсюду выросла и сгнилатрава. Средь улицы пустойзияет яма, как могила;в могиле этой — Петербург…Столица нищих молчалива,в ней жизнь угрюма и пуглива,как по ночам мышиный шуркв пустынном доме, где недавносмеялись дети, пел рояльи ясный день кружился плавно —а ныне пыльная печальстоит во мгле бледно-лиловой;вдовец завесил зеркала,чуть пахнет ладаном в столовой,и, тихо плача, жизнь ушла.Пора мне помнится иная:живое утро, свет, размах.Окошки искрятся в домах,блестит карниз, как меловаячерта на грифельной доске.Собора купол вдалекемерцает в синем и молочномвесеннем небе. А кругом —числа нет вывескам лубочным:кривая прачка с утюгом,две накрест сложенные трубкисукна малинового, рядсмазных сапог, иль виногради ананас в охряном кубке,или, над лавкой мелочной,рог изобилья полустертый…О, сколько прелести роднойв их смехе, красочности мертвой,в округлых знаках, букве ять,подобной церковке старинной!Как, на чужбине, в час пустынныйвсе это больно вспоминать!Брожу в мечтах, где брел когда-то.Моя синеющая теньструится рядом, угловатоперегибаясь. Теплый деньгорит и ясно и неясно.Посередине мостовойседой, в усах, городовойстолбом стоит, и дворник красныйшуршит метлою. Не горя,цветок жемчужный фонаря,закрывшись сонно, повисаетна тонком, выгнутом стебле.(Он в час вечерний воскреснет,и свет сиреневый во мглежужжит, втекая в шар сетистый,и мошки ластятся к стеклу.)Торчит из будки, на углу,зеленовато-водянистыйюмористический журнал.Три воробья неутомимоклюют навоз. Проходят мимопосыльный с бляхой, генерал,в носочках лунных франт дебелый,худая барышня в очках,другая, в шляпе нежно-белойи с завитками на щеках,чуть отуманенных румянцем;