Кембридж, 11. 6. 20.

ПанихидаСколько могил,сколько могил,ты — жестока, Россия!Родина, родина, мы с упованьем,сирые, верные, греем последним дыханьемноги твои ледяные.Хватит ли сил?Хватит ли сил?Ты давно ведь ослепла.В сумрачной церкви поют и рыдают.Нищие, сгорбясь у входа, тебя называютоблаком черного пепла.Капает воск,капает воск.И на пальцах твердеет.Стонет старик пред иконою смуглой.Глухо молитву поют; звук тяжелый и круглыйкатится, медлит, немеет…Капает воск,капает воск,как слеза за слезою.Плещет кадило пред мертвым, пред гробом.Родина, родина! Ты исполинским сугробомвстала во мгле надо мною.Мрак обступил,мрак обступил…Неужели возможноверить еще? Да, мы верим, мы верими оскорбленной мечтою грядущее мерим…Верим, но сердце — тревожно.Сколько могил,сколько могил,ты — жестока, Россия!Слышишь ли, видишь ли? Мы с упованьем,сирые, верные, греем последним дыханьемноги твои ледяные…

* * *Как было бы легко, как песенно, как дружномои моленья бы неслись,когда бы мы в саду, во храме ночи южнойс тобой нечаянно сошлись.Свет лунный по кустам, как лоск на мокрых сливах,там серебрится средь полян.Бестрепетны цветы. В аллеях молчаливыхмедвяный, бархатный туман.И ветерок вдали рождается, и вскоревздыхает жимолость во сне.За кипарисами угадываешь море.Чу! Море молится луне.Скользит оно, скользит, сокрытой страстью вея,и слышишь, и не слышишь ты,и смутный мотылек, жужжа и розовея,считает смутные цветы.

9. 7. 21.

* * *От взгляда, лепета, улыбкив душе глубокой иногдасвет загорается незыбкий,восходит крупная звезда.И жить не стыдно и не больно;мгновенье учишься ценить, и слова одного довольно,чтоб все земное объяснить.

Груневальд, 31. 7. 21.

Осенние листья

1

В переулке на скрипке играет слепой.Здравствуй, осень!Пляшут листья, летят золотою толпой.Здравствуй, осень!Медяки из окна покатились, звеня.Славься, осень!Ветер легкими листьями бросил в меня.Славься, осень!

2

Стою я на крыльце. Напротив обитаетценитель древностей; в окошке пастушокточеный выставлен. В лазури тучка тает,как розовый пушок.Гляди, фарфоровый, блестящий человечек:чернеют близ меня два голых деревца,и сколько золотых рассыпанных сердечекна ступенях крыльца.

8 ноября 1921, Кембридж

БеженцыЯ объездил, о Боже, твой мир,оглядел, облизал, — он, положим,горьковат… Помню пыльный Каир:там сапожки я чистил прохожим…Также помню и бойкий Бостон,где плясал на кабацких подмостках…Скучно, Господи! Вижу я сон,белый сон о каких-то березках…Ах, когда-нибудь райскую вестья примечу в газетке раскрытой,и рванусь и без шапки, как есть,возвращусь я в мой город забытый!Но, увы, приглянувшись к нему,не узнаю… и скорчусь от боли;даже вывесок я не пойму:по-болгарски написано, что ли…Поброжу по садам, площадям, —большеглазый, в поношенном фраке…"Извините, какой это храм?"И мне встречный ответит: «Исакий».И друзьям он расскажет потом:"Иностранец пристал, все дивился…"Буду новое чуять во всеми томиться, как вчуже томился…

* * *Был крупный дождь. Лазурь и шире и живей.Уж полдень. Рощицы березовой опушкаи солнце мокрое.Задумчиво кукушкасчитает золото, что капает с ветвей,и рада сырости пятнистая лягушка,и тонет в капельке уродик-муравей,и скромно гриб стоит, как толстый человечек,под красным зонтиком, и зыблется вездепод плачущей листвой сеть огненных колечек,а в плачущей траве — серебряной звездеромашки — молится неистово кузнечик,и, по небу скользя, как будто по воде,блистает облако…

Знаешь веру мою?Слышишь иволгу в сердце моем шелестящем?Голубою весной облака я люблю,райский сахар на блюдце блестящем;и люблю я, как льются под осень дожди,и под пестрыми кленами пеструю слякоть.Есть такие закаты, что хочется плакать,а иному шепнешь: подожди.