* * *Карлик безрукий во фраке,глупый, неловкий пингвин,помнишь сиянье во мраке,синие выступы льдин?Помнишь зарницы ночные,кольца и складки огня?Помнишь туманы седыедлинного, длинного дня?Грустная птица, смешная,глядя на нас, на людей,плачешь ли ты, вспоминаяласковых черных моржей?Помнишь ли птицу-подругу,встречи на высшей скале,вьюгу, волшебную вьюгу,снежные вихри во мгле…Ах, эти встречи! А ныне:душный, искусственный грот,имя твое по-латыни,пятиалтынный за вход…

* Сентябрь 1917 *

ИтальянкеК тебе, в минувшее, к иной, чудесной доле,душа моя плывет в зазубристой гондоле;осталось горе за кормой.Я рад, что до конца молчали мы упрямо,что в пышный, страшный сад не вышли мы из храмалюбви глубокой и немой:на каменных устах прекрасного былогоулыбкою горит несказанное слово,невоплощенная мечта, —как световой двойник стоцветной, вечной зыби,дрожащий, над водой, на внутреннем изгибевенецианского моста…На ГолгофеВосходит благовоние сыроесо дна долин, и в небе, над холмом,на трех крестах во мгле белеют трое…Там женщина, в унынии немом,на среднюю, на черную вершинуглядит, глядит… Провидеть ей дано,что в горький час ее земному сынувсего живей воспомнилось одно…Да, — с умиленьем сладостным и острым(колени сжав, лицо склонив во мглу…),он вспомнил домик в переулке пестром,и голубей, и стружки на полу.* * *Блаженство мое, облака и блестящие водыи все, что пригоршнями Бог мне дает!Волнуясь, душа погружается в душу природы,и розою рдеет, и птицей поет!Купаюсь я в красках и звуках земли многоликой,все яркое, стройное жадно любя.Впитал я сиянье, омылся в лазури великой,и вот, сладость мира, я славлю тебя!Я чувствую брызги и музыку влаги студеной,когда я под звездами в поле стою,и в капле медвяной, в росинке прозрачно-зеленой я Бога, и мир, и себя узнаю.Заря ли, смеясь, восстает из смятенья цветного,я к голой груди прижимаю ее…Я — в яблоке пьяная моль, и мне рая иногоне надо, не надо, блаженство мое!* * *Я без слез не могутебя видеть, весна.Вот стою на лугу,да и плачу навзрыд.А ты ходишь кругом,зеленея, шурша…Ах, откуда она,эта жгучая грусть!Я и сам не пойму,только знаю одно:если б иволга вдругзазвенела в лесу,если б вдруг мне в глазамокрый ландыш блеснулв этот миг, на лугу,я бы умер, весна…

1920

ДомойНа мызу, милые! Ямщиквожжою овода прогонит,и — с Богом! Жаворонок тонетв звенящем небе, и велик,и свеж, и светел мир, омытыйнедавним ливнем: благодать,благоуханье. Что гадать?Все ясно, ясно; мне открытывсе тайны счастья; вот оно:сырой дороги блеск лиловый,по сторонам то куст ольховый,то ива; бледное пятноусадьбы дальней; рощи, нивы,среди колосьев васильки,зеленый склон; изгиб ленивыйзнакомой тинистой реки.Скорее, милые! Рокочетмост под копытами. Скорей!И сердце бьется, сердце хочетвзлететь и перегнать коней.О, звуки, полные былого!Мои деревья, ветер мой,и слезы чудные, и словонепостижимое: домой!

1917–1922

БерезыСтволы сквозь легкое зеленое сияньебелеют, тонкие, и воздух освеженгрозой промчавшейся. Чуть слышный перезвондробится надо мной, чуть слышное журчанье,и по невидимым качается волнам.Трава вся в теневых лиловых паутинах,вся в ослепительных извилинах, а там,меж светлых облаков, роскошно лебединых,струится радуга и смутно с высотымне улыбается, в лазури нежной тая,такая нежная, невинная, святая,что умиленные склоняются листы,роняя длинные сверкающие слезы, —и это жизнь моя, и это край родной,родная красота… и льется надо мнойсиянье легкое, зеленое, — березы…ПоэтыЧто ж! В годы грохота и смрада,еще иссякнуть не успев,журчит, о бледная отрада,наш замирающий напев…И, слабый, ласковый, ненужный,он веет тонкою тоской,как трепет бабочки жемчужнойв окне трескучей мастерской.Так беспощаден гул окрестный,людей так грубы города,нам так невесело и тесно, —что мы уходим навсегда…И, горько сжав сухие губы,глядим мы, падшие цари,как черные дымятся трубысредь перьев розовой зари.