ХХХ

Из всех углов ползет ночная тень,Цедится струйка жиденького чаяСквозь ситечко; смотреть и думать – лень,Царит безмолвье, мысли удручая…У матери – всегдашняя мигрень.И лампа бледная горит, скучая,И силы нет дремоты превозмочь, —Скорей бы сон бесчувственный и ночь.

XXXI

Вдруг настежь дверь, – и дрогнул воздух сонный,И старший брат с улыбкой на устахВошел и, нашей скукой изумленный,Тотчас притих; румянец на щекахЕще горит, морозом оживленный,Пылинки снега тают в волосах:Он с улицы принес душистый холод,Глаза блестят, – он радостен и молод.

XXXII

Отец спросил: «Откуда?» – «Из суда, —Присяжные Засулич оправдали!»«Как? ту, что в Трепова стреляла?» – «Да». —«Не может быть!..» – «Такой восторг был в зале,Какого не бывало никогда:Мы полную победу одержали!»Отец сердито молвил: «Что за вздор!»И вспыхнул вдруг ожесточенный спор.

XXXIII

И шепотом беспомощных моленийНапрасно мама хочет их унять:То спор был вечный, распря поколений, —Не уступают оба ни на пядь,Не слушают друг друга: «УбежденийВы права не имеете стеснять!» —Кричит студент; они вскочили оба, —В очах старинная слепая злоба.

XXXIV

«Наука доказала...» – «Чушь и гниль —Твоя наука... Вечные основыРелигии...» – «Основы ваши – гниль!Пред истиною все они готовыРассыпаться, как мертвый прах и пыль...Нам Спенсер дал для жизни принцип новый!» —«А Бог?..» – «Нет Бога!» – «Спенсер твой —дурак!»Дошли до Бога, – это скверный знак.

ХХХV

Теперь конец уж ясен бедной маме, —Ей скажет муж: «Во всем – твоя вина.Детей избаловала!» В этой драмеНемою жертвой быть обречена,Печальными и кроткими глазами,Беспомощного ужаса полна,Глядит на них и вся мольбою дышит:Никто ее не видит и не слышит.

XXXVI

«Прочь, негодяй, из дома моего!..» —Кричит отец, бледнея. «Ради Бога,Не будь к нему жесток, прости его,Ну, хоть меня ты пожалей немного!» —«Нет, не просите, мама, – ничего —Не надо! – Костя ей кричит с порога, —Я рад уйти: мне воля дорога, Не будет больше здесь моя нога!

XXXVII

Вам оскорблять себя я не позволю...»И он дверями хлопнул. Мать жалел,Но думал я, что Костя выбрал долюЗавидную: как был он горд и смел!И за героем я рвался на волю,Я сам дрожал от злобы и горел:Душа была смятением объята;Я разделить хотел бы участь брата.

ХХХVIII

И долго я в ту ночь не мог уснуть:Все чудились мне тихие рыданья;Предчувствием беды сжималась грудь.Я встал; лишь уличных огней мерцаньеПо комнате мне озаряло путь,Когда среди глубокого молчанья,Как вор, прокравшись в темный длинный зал,Я разговор из спальни услыхал:

XXXIX

«Он может повредить моей карьере...Каков щенок, мальчишка, нигилист!» —«Ну, денег дай ему по крайней мере:Он вспыльчив, сердцем же он добр и чист...»Я ухо приложил к закрытой двериИ в темноте внимал, дрожа, как лист,И страшно было мне, стучали зубы:Слова отца безжалостны и грубы.

XL

С тех пор прошли года, но помню то,Что слышал там: осталось в сердце жало.«Он – сын твой, не губи его, – за что?..» —«Ведь я сказал: дам сорок в месяц». – «Мало». —«А сколько ж?» – «Сто». – «Ну, пятьдесят...» —«Нет, сто...»Мольбою долгой, долгой и усталой,Упрямой силою любви своейОна боролась с ним из-за грошей.

XLI

Я слов уже не слышал – только звукиВсе тех же просьб: так падает водаИ точит твердый камень; лишь от скукиОн делал ей уступку иногда.Она ему в слезах целует руки,Терпеньем побеждает, как всегда,Смирением глубоким и притворством,И жертв незримых медленным упорством.