XLII

Мы грешны все: я не сужу отца.Но ужаса я полн и отвращеньяК семейной пытке, к битве без конца,Без отдыха, где нет врагу прощенья,Где только бледность кроткого лицаИль вздох невольный выдает мученья:Внутри – убийство, а извне хранитЗаконный брак благопристойный вид.

XLIII

Когда же утром мы при лампе всталиИ за окном, сквозь мокрый снег и тень,С предчувствием заботы и печалиРождался вновь ненужный серый день,За кофием от няни мы узнали,Что мать больна, что у нее мигрень:И вещая тоска мне сердце сжала.Три дня она в постели пролежала.

ХLIV

И может быть, то первый приступ былБолезни тяжкой, длившейся годами,Неисцелимой; все же гневный пылОтца смягчен был долгими мольбами.Хотя он ссоры с Костей не забыл,Но поневоле, уступая маме,Не одобряя баловства детей, —Не сорок дал ему, а сто рублей.

XLV

И жизнь пошла, чредой однообразной:Зазубрины и пятнышки чернилВсе те же на моей скамейке грязной,Родной язык коверкая, долбилЯ тот же вздор латыни безобразной,И года три под мышками теснилВсе в том же месте мне мундирчик узкий,На завтрак тот же сыр и хлеб французский.

XLVI

Лимониус, директор, глух и стар,Софокла нам читал и Одиссею,Нас усыплять имея редкий дар;Но до сих пор пред ним благоговею,Лишь вспомню, с крепким запахом сигар,Я вицмундир перед скамьей моеюИ тонкий пух седых его волосИ в голубых очках багровый нос.

XLVII

Урок по спрятанной в рукав бумажке,Бывало, всякий бойко отвечал.При нем играли в карты мы и в шашки:Нам добродушный немец все прощал;Но вдруг за белый воротник рубашкиНеформенной, за галстук он кричал С нежданным пылом ярости безмернойИ тем внушал нам трепет суеверный.

XLVIII

Честнейший немец Кесслер – латинист,Заросший волосами, бородатый,На вид угрюм, но сердцем добр и чист, —Как древние Катоны[43], Цинциннаты[44]И Сцеволы[45]; большой идеалист,Из года в год, отчаяньем объятый,Всем существом грамматику любя,Он нас терзал и не жалел себя.

XLIX

Ответов ждал со страхом и томленьем,Краснея сам, смущаясь и дрожа:Ему казалась личным оскорбленьемНеправильная форма падежа,Ему глагол с неверным удареньемИз наших уст был как удар ножа.Земному чуждый, пламенный фанатик,Писал он ряд ученейших грамматик.

L

Читал Платона Бюрик – не педант,Напротив, весельчак, но злейший в мире,Весь белый, бритый, выхоленный франт,В обрызганном духами вицмундире;К жестоким шуткам он имел талант:Того, кто знал урок, оставив в мире,Он робкого лентяя выбиралИ долго с ним, как с мышью кот, играл.

LI

Несчастный мальчик, с мнимою отвагой,К доске уже бледнея подходил;Тот одобрял его, шутил с беднягойИ понемногу в дебри заводил,Не торопясь; но покрывались влагойГлаза его, он медленно цедилСлова сквозь зубы и в дремоте сладкойЛаскал тихонько подбородок гладкий.

LII

Как выступал на лбу ученикаХолодный пот, с улыбкой сладострастнойСледил, и мухой в лапах паукаТот бился все еще в борьбе напрасной:Томила жертву смертная тоска;«Скорей бы нуль!» – мечтал уже несчастный,В схоластике блуждая без руля,А смерти нет, и нет ему нуля!

LIII

Но в старших классах алгебры учительБыл хуже немцев – русский буквоед,Попов, родной казенщины блюститель;Храня военной выправки завет,Незлобивый старательный мучитель,Он страшен был душе моей, как бред...В лице – подобье бледной мертвой маски —Мерцали хитрые свиные глазки.вернуться

43

По-видимому, имеется в виду Катон Старший (234 – 149 до н. э.) – римский государственный деятель и писатель, поборник общественных интересов и чистоты нравов.

вернуться

44

Цинциннат (V в. до н. э.) – римский патриций; по преданию, был олицетворением верности гражданскому долгу, доблести и скромности.

вернуться

45

Сцевола, Гай Муций – по преданию, римский юноша-герой, пробравшийся в лагерь этрусков, чтобы убить этрусского царя. Будучи схвачен, сам опустил правую руку в огонь, чтобы показать презрение к боли и смерти.