– Ничего, – пожала плечами Жак. – Я утром пришла с работы, Чарльз уже был пьян и изнасиловал меня.

Эшли в ужасе зажмурилась, приложила руку к груди и опять медленно начала разворачиваться в сторону.

– Мой Бог! – выдохнула женщина. Она опять повернулась к падчерице и молча, с жалостью посмотрела на девушку. – Этим двоим обоим нужно головы открутить! Юнцу за то, что бросил тебя с мужем, а Чарльзу за скотское поведение.

– Мне всё равно пришлось бы рассказать Чарльзу обо всём. Ещё неизвестно, как бы он повёл себя тогда.

Эшли скептически покачала головой.

– Ну, вот видишь, ты уже защищаешь этого капризного, избалованного ребёнка.

На такой укор Жаклин не нашлась что ответить.

– Ну, хорошо. И что дальше? Ты ушла от Чарльза и живёшь теперь в Лондоне? Ты там уже работаешь?

– Да. Меня сразу же приняли назад в Седьмой госпиталь. Но главное не это.

Эшли подняла подбородок.

– Вот как? И что же ещё?

– Эшли, то, что я тебе сейчас скажу, не должен знать ни один человек. Это вопрос моего спокойствия и, не исключено, что моей безопасности.

– Не пугай меня так, – чуть отодвинулась мачеха.

– У-меня-будет-ребёнок-Алекса, – скороговоркой протараторила девушка.

Эшли замерла, потом моргнула, а потом сглотнула. Она опять сидела долго и молча, глядя на падчерицу.

– Да. Ты права, – наконец вымолвила женщина. – Об этому лучше никому не знать. Поздравляю, – она улыбнулась.

– Спасибо.

– Кстати, это всё меняет, – заметила Эшли.

– Да. Это всё меняет, – согласилась Жаклин.

Таким образом, частично уладив дела с родственниками, Жаклин вернулась в Лондон и опять сосредоточилась на себе и своей беременности.

Она наконец-то вырвалась на кладбище к папе с мамой в Эбни парк в северном Лондоне.

По сути, чаще всего она там бывала, когда поселилась в Челси после университета – где-то раз в полгода. В студенчестве же ей вечно не хватало времени из-за напряженной учёбы, а когда переехала к Чарльзу, то и подавно закрутилась на новой работе и вырвалась к родителям только однажды прошлым летом. Ничего определённого девушка возле могилок не делала. К сожалению, она была слишком мала, когда не стало родителей, поэтому и вспоминать ей особо нечего. Не успели они дать ей ту поддержку, которая придавала бы силы сейчас. На кладбище Жаклин всё больше мечтала. Что было бы, если бы папа с мамой были живы, как бы они отнеслись к Чарльзу, к Алексу и теперь вот, к его ребёнку.

«Как жаль, что у моего маленького не будет таких бабушки и дедушки, как вы, – думала девушка, сидя меду двумя одинаковыми каменными плитами. – Как жаль, что у него вообще кроме меня никого не будет».

Вернувшись на работу в госпиталь, она встретила много своих бывших коллег и познакомилась с новыми. Её здешняя подруга Мара уже не работала – сказали, что она уволилась этой осенью – зато девушка познакомилась с Тишей Клостер – тоже врачом приёмного покоя. Тиша была на три года старше, но жила одна, даже без собаки, и замуж не собиралась. Жаклин присоединилась к компании своей новой подруги, и один раз они с Сулой ездили с ними за город в гольф клуб Moor Park.

Жаклин уже пробовала ходить в магазинах по детским этажам и отделам. Ещё ничего не покупала, просто знакомилась с новинками и хитрыми изобретениями и приспособлениями, что неустанно, из года в год, придумывают для детей современные изготовители детской посуды, игрушек, одежды.

Присматривалась к коляскам и кроваткам, смотрела на ценники, запоминала.

Токсикоз сошёл на нет где-то к лету, и девушка могла теперь правильно питаться. Ела рыбу, сыры, морепродукты, фрукты, овощи, пила много соков и даже укропную воду. У неё уже довольно заметно обозначился животик, что сразу же заметила приехавшая однажды в гости Сесилия.

Женщина очень обрадовалась за подругу и даже мало расспрашивала о Алексе и ещё меньше рассказывала сплетен из Больницы Черчиля. Они почти всё время говорили про беременность и роды, коих у Сесилии имелось целых трое. Много-много вспоминали, обсудили детскую медицину и договорились сходить на какие-нибудь соревнования Олимпиады, которая должна была состояться в Лондоне этим летом.

Жаклин пробовала посещать курсы будущих матерей, но быстро в них разочаровалась. Там рассказывали уж больно примитивные вещи, поскольку в основном материал рассчитан на молоденьких девушек, а такие как она уже сами могли всё это преподавать.

В конце мая Суле исполнился год. Жаклин вместе с именинницей поехала в клуб кинологов, где Чарльз покупал её хулиганку, и поменяла карточку щенка на свидетельство о родословной. Там её красавицу измерили, сфотографировали, поставили на учёт, спросили: интересует ли хозяйку выставочная карьера её собаки и насколько возможны будущие вязки. От выставок Жаклин отказалась сразу – эти хлопоты она не могла себе позволить, а вот на счёт вязок обещала подумать.

На УЗИ в июне месяце, ей сказали, что у неё родится девочка.

«Эдельвейс», – тут же промелькнуло в мозгу у будущей мамы.

Александр постоянно присутствовал в её днях, часах, минутах. Он, как тень, везде следовал за ней. Жаклин уже к нему привыкла, к его постоянному присутствию в виде призрака. Смирилась она и с навязчивой фразой: «А что бы сказал Алекс?», поскольку поняла, что так спокойней себя чувствует. Вот эта постоянная внутренняя борьба с тягой к этому мальчику только лишь выматывала и приносила больше вреда, чем пользы, не сдавая ни пяди своих позиций, поэтому Жаклин решила, что проще и безболезненней будет смириться и принять его в своей жизни как привидение, чем постоянно с этим воевать.

Как-то, распаковывая свои коробки из Оксфорда после окончания ремонта, она вынула оттуда альбомы с фотографиями и нашла разрисованные снимки Чарльза-космонавта и Чарльза-дерева.

Девушка сидела и смотрела на них как зачарованная. Жаклин очень удивилась сама себе, когда, взглянув именно на это проявление их с Алексом невоспитанности, начинала потихоньку, по чуть-чуть, убеждаться, что всё, что было у неё с этим мальчиком, всё это на самом деле чертовски здорово. Только сейчас до неё почему-то начинало доходить, как же ей на самом деле повезло в жизни. А ведь она могла бы его и не встретить, и эти фотографии остались бы целыми и невредимыми. И её сердце тоже.

Жаклин поднялась в спальню и достала из шкафа жемчужное ожерелье. Открыв футляр, девушка провела кончиками пальцев по твёрдым и идеальным жемчужинам.

«Интересно, когда я его надену впервые в жизни? На какой праздник?», – вынула она из самого центра атласной формы флэш карту и сжала её в кулаке. Всё-таки на снимках изображены они с Александр влюблённые и счастливые. Это было! И когда-нибудь она найдёт в себе силы просмотреть эти фото. Но не сейчас. Потом.

Иногда девушка выспрашивала про Алекса у Эшли, хоть женщина шла на разговор неохотно, заявляла, что не желает разговаривать об этом избалованном ребёнке, но всё-таки именно от неё падчерица узнала, что «ребёнок» закончил второй курс весьма успешно и, не заезжая даже в Глазго, отправился сразу в Нью-Йорк.

«Поехал вникать в дела», – подумала Жаклин и поймала себя на мысли, что даже чуть-чуть гордится.

А ещё Эшли рассказывала о кровопролитных боях с дядюшкой за поездку на юг Испании. Она уже нашла неплохой санаторий с талассотерапией в местечке Rat-Penat чуть южнее Барселоны, но Лам замахал на неё руками и ногами и сказал, что он не позволит себя мучить и таскать опять по всему миру, он своё отъездил. Эшли только чуть подождала, и старик сдался, когда, скорее всего, ему стало действительно плохо. Он бросил дела, тем более, что студенты отправились на каникулы, сказал Эшли: «Делай что хочешь» и только кивал, когда та ему объясняла, что же она на самом деле хочет.

Но женщина рассказала мужу не всё.

Только лишь они вернулись из Испании, она объявила отдохнувшему и окрепшему мистеру Фортескью, что его племянница ушла от Чарльза и рассталась с Алексом и сейчас живёт одна в Лондоне, поэтому им обязательно нужно поехать к ней на её день рождения. А вот о том, что у именинницы скоро будет ребёнок, дядюшка Лам узнал, только лишь увидев её выпирающий живот, и очень огорчился.