– У меня к тебе просьба.

Тот застыл и напрягся.

– Говори, – произнёс он таким тоном, будто собрался рвануть стометровку с места.

– Можно я тебя накрашу?

Выражение его лица сделалось бесценным.

– О-о-о-о, я так и знал. Жаклин, – он потянулся, чтобы пощупать её лоб.

– Ну, Алекс, ну пожалуйста. Мне очень хочется посмотреть, как будут смотреться твои глаза с накрашенными ресницами.

– Я твои-то ещё ни разу накрашенными не видел.

– Идёт! Я крашу свои ресницы, а потом твои!

– Ни хрена-а. Зачем мне это? Ты мне и без накрашенных очень нравишься.

– Ты мне тоже, – подпрыгнула она на месте. – Но мне всё равно очень интересно. А чего бы ты хотел взамен? – девушка склонила голову а-ля Сула.

– Я, – он повёл глазами по пространству гостиной, – хочу разрисовать ещё одну фотку Чарльза.

Жаклин этого не ожидала.

– И кем же ты его изобразишь на этот раз?

– Мм… деревом.

Лицо девушки вытянулось.

– Деревом? Каким деревом?

– Любым. Не люблю обсуждать внешность, но его рот иногда очень сильно напоминает дупло.

– Ну-у, не всем же так повезло с внешностью, как тебе.

– А чего плохого в дереве и дупле? Дерево – хорошая вещь, полезная, да и в дупле уютно, спокойно. Не понимаю, чем дерево хуже космонавта.

– Космонавт умный.

– А дерево с дуплом гостеприимное.

И тут Жаклин не выдержала и захохотала.

– Хорошо, можешь найти в моих альбомах фотку Чарльза и перерисовать его в дерево. Но только потом вернёшь всё на место, – и как бы показывая пример, она принялась фото Чарльза-космонавта засовывать в альбом под плёнку.

*

Чем дальше Жаклин красила юноше ресницы, тем больше убеждалась, что первое впечатление самое верное. Глаза парня всё больше и больше напоминали тюльпаны с их чёрной серединкой.

– Готово, – отстранилась она. – Ты у меня самый красивый в Мире!

«Мой бог, какая красота! В жизни не видела ничего прекрасней его «тюльпанов», – и она в неверии часто заморгала своими глазами. – Кажется, я это уже говорила недавно».

Александр хлопал накрашенными ресницами и с удивлением посмотрел на девушку.

– В смысле? – он попытался не то прищуриться, не то зажмуриться.

– Что «в смысле»? – не поняла она.

– Ну, это… – развёл ладони в стороны Александр. – Это вот так вы ходите?

– Как «так»?

– Вот с такой фигнёй на ресницах? – он опять усиленно заморгал и стал похож в этот момент на трогательного мультяшного персонажа.

– Ну-у, в принципе, да. А что, неудобно? Мешает?

– Неудобно? Мешает? – взревел парень. – Да это же – отстой полный! Это опыты над человечеством! Как вы это терпите? Не видно же ничерта! – скривился он и будто хотел притронуться к своим ресницам, но не решился.

Жаклин, сидя на диване со сложенными руками на коленях, пожала плечами.

– Привычка.

– В жопу такую привычку! Это ад кромешный!

– Уж получше, чем синяки под глазами после бокса. Хотя бы не больно.

– Да вот не фига! Синяки лучше! Всё! Смывай с меня эту гадость, нахрен!

– И ты даже не хочешь посмотреть на себя в зеркало? Я так старалась, и… тебе идёт, – пролепетала девушка, чтобы не сорваться на хохот.

– Я что, похож на идиота? Смывай, говорю! – вытянул шею и с угрозой вытаращился на неё Александр.

– Хорошо-хорошо, – поднялась она с дивана. – У меня специального средства нет, но я сейчас принесу ромашковый крем.

Если наложение макияжа прошло без потерь, то, как только Жаклин нанесла парню крем на один глаз, юноша тот час же моргнул, не в силах сдерживаться, ему защипало, потекла слеза, остальная тушь размазалась, парень взвыл и рванул в ванную, словно с поджаренными пятками.

А вышел оттуда с лицом человека вернувшегося с войны. Жаклин даже показалось, что он как-то так разом повзрослел.

– Я уже никогда не буду прежним, – медленно покачал он головой из стороны в сторону и тут же запнулся на полуслове – девушка взбалтывала в руках лак для ногтей.

*

А потом была ночь.

Теперь уже имея за плечами хайлэндс, недолгую разлуку после него, Кирка и такое бурное примирение, они не отказывали себе ни в чём.

Юноша, допустим, позволял себе быть зверем. Ласковым зверем, ленивым зверем, игривым зверем. А так же, машиной. Отлаженной, грубой, тяжёлой машиной и тонким лёгким взведённым механизмом. Последнее ему особенно нравилось и доставляло отдельное удовольствие.

Но в большинстве своём, конечно же, он был человеком. Мужчиной. Мужчиной, нуждающимся в любви и дарящим любовь, не чурающимся традиций и не боящимся экспериментировать, жадным и щедрым одновременно, мужчиной ведущим, увлекающим за собой и слепо следующим за своей женщиной. Любовником.

А Жаклин почти всё время была одинаковой. Она была любящей женщиной и любила. Безмерно, каждой клеточкой своего тела, каждой стрункой своей души, забыв себя и весь остальной мир. Всю ночь напролёт.

Даже если выдохнувшиеся от постоянной работы нутра и тела, переплетаясь руками и ногами, они забывались в дремоте, то малейшее шевеление и осознание того, где они и с кем, заставляло их пробуждаться вновь и вновь. И всё продолжалось.

*

Жаклин стояла у окна. В полной тишине и полумраке гостиной, замотанная в плед девушка немигающим взглядом смотрела через стекло на жёлтый свет фонарного столба расположенного чуть наискосок от их подъезда. Рядом сидела верная Сула. Увидев, что хозяйка встала, собака принялась наблюдать за ней, и как только та остановилась перед гардинами, подошла и села рядом у ног.

Жаклин не чувствовала себя плохо или хорошо. И именно это её смущало. Она стояла на самом пороге больших перемен в жизни, и ничего не чувствовала по этому поводу. Она могла бы ощущать себя сейчас счастливой, если бы не дурацкая привычка не радоваться и не огорчаться заранее.

«А вдруг он действительно меня убьёт? – ночью плохое всегда кажется более возможным или даже реальным. – Да, в принципе, если разлучит с Алексом, то тоже убьёт. Ему противостоять сможет только Алекс. И кому-то из нас двоих обязательно придётся уйти».

Она так задумалась, что не сразу услышала, как юноша зашевелился на диване, и его босые ноги зашлёпали по полу. Он подошёл и традиционно укутал сзади её своим телом поверх пледа.

Жаклин вспомнила, как мечтала примерно о таком вот мгновении когда-то давно. Вот такой же ночью в Глазго, после того, как влюбилась в первого взгляда в семнадцатилетнего красавца.

Сейчас его руки поверх её плеч действительно были очень родными, привычными. Кажется, тогда она применила термин «недавние». Да, они действительно чувствовались «недавними» – её тело ещё полнилось свежими волнительными, греховными воспоминаниями ощущений от этих рук.

– Скоро вставать, – полушёпотом прохрипел Александр у её макушки.

– Угу.

– Идём в постель, – он поцеловал её волосы.

– Угу.

– Джеки, ты чего?

– Я? Да так – ничего. Думаю. – Направилась она к дивану.

– Интересно, о чём? – последовал за ней парень.

– О том, что поддерживает человека в этой жизни.

– И что же, по-твоему?

– Нет, я хотела бы услышать сначала тебя.

– Н-у, – он зачесал себе волосы назад, – поддерживает семья, какие-то личностные характеристики, внутренняя сила, ум, стремление чего-то добиться.

– Вот! – умостилась она в постели по-турецки напротив парня. – Мы когда-то в студенчестве разговаривали об этом с друзьями. Вот смотри. Человек к чему-то стремится. Он идёт. Он преодолевает какие-то трудности. Понимаешь, есть вероятность и даже часто так бывает, что он подсаживается на этот путь. Мне кажется, именно таков твой Кирк. Если он достигнет мирового Олимпа, его фирма займёт первое место в табеле о рангах ведущих мировых компаний, он будет очень несчастен.

– Пф-ф, и что? Ты хочешь сказать, что биться-биться и так ничего и не добиться – это правильно? Это хорошо? – скривился Александр.

– Я не знаю, что правильно, а что хорошо, я только иногда вижу, как люди, которые привыкают всё время пробивать себе дорогу, всё время вперёд и вверх, подсаживаются на это, привыкают к этому. Если они не рождены такими, разумеется. Жить, довольствуясь какими-то промежуточными достижениями, им скучно.