Широко разольются зори, Мне возвращенные давно. Пускай судьба со мною в споре, — Мне отступать не суждено. О дух мой, в испытаньях выстой, В однообразье тусклых дней! И примирительную пристань С цветами — воспевать не смей! <1928>

330. Однажды вечером. Перевод В. Леоновича

Высоко лежит и полого, Тихо клонится даль ко сну: Пламенеющая дорога Рассекает голубизну. И последней стрелою пламени Мгла кофейни просквожена… Эта пауза в памяти, Незнакомая тишина… Из-за давности эпизодов — Звон в ушах и судьбы наплыв. В расписании пароходов, Соответственно, перерыв. Слабо дрогнули где-то около И застыли колокола… Гул, толпа — одиночества облако, Прибывающих — без числа. С полотна Веронезе, право, Незнакомка сошла на пирс. Тихо стала у трапа, Где мелькали и торопились. И, угадывая мгновенье, Подошла сама, назвалась. Помню пальцев прикосновенье. Я сказал: «Вот розы для Вас». Время было вечернее, И Батум — как сейчас — То — заоблачное — свечение — Лебединый полет — Кавказ. Мы сходились легко и быстро, Невзирая на разнобой: Денди — я и она — курсистка, Очарованная толпой. Нет, не облако одиночества Веронику влекло, увы, — То врожденное отрочество… Нике — статуя без головы… Я смеялся: «Вэра да вэра, Нике!»          Полнились колокола, Зачиналась другая эра, И граница повсюду шла. Мы расстались: она — в печали, Я шутил, как велит мой клан. Те же розы на том же причале. Социалистка — батумский Глан… Ах, мы шутили, Мы всё шутили Между картами и вином, Как на судне при полном штиле, Как на шлюпке — вверх дном… Не печальтесь, играйте Жизнью, смертью и всем… Восемнадцатый год в Петрограде — Это лет через семь. Обращаются в прах иллюзии И, позвольте сказать, — в помет. Вдруг слова:                   «Нет прекрасней Грузии! И никто меня не поймет!» Две подружки в военном, кожаном. Вероника — спиной ко мне. Я в жару — в кафе промороженном, Голова у меня в огне. «Там сейчас расцвели мимозы, Там живет один человек… Розы мне подарил — и розы Оказались — навек. Хоть на крыльях туда бы рада! Там бы надо установить Диктатуру пролетариата И бандитов переловить. Сволочь белую к стенке…»                                   «Белый» За спиной у нее сидит — Полумертвый, окоченелый И, оказывается, бандит. «Если что… Подруга, запомни: Дуб над пропастью, там гора…» — «Хватит, Верка!» — «Нет-нет, исполни Всё до точки». — «Айда, пора…» И на улице не узнала — Долго вглядывалась сквозь снег: На другом берегу канала Подозрительный человек… Как узнать, если всех дороже, Если в жизни твоей — один? Извините… Да это что же… Не бывало… Разбередил… Мы шутили, мы век шутили Между картами и вином, Как на судне при полном штиле, Как на шлюпке — вверх дном. Одиночество на чужбине… Вы не пробовали замерзать? Неизведанное доныне Наслаждение, так сказать. Превосходно! По этому поводу Парадоксов кладезь — мороз! Это дух мой бродит по городу Или сам я — в поисках роз? Чтоб согреться, надо раздеться, Уверяю вас… Тут пальба… Здесь прошла — мимо сердца Пуля-дура — как и судьба. Крикнул, падая: «Вероника!» Небо — стены — твое лицо Надо мною тогда возникло, Слава богу… в конце концов… Умер я — совершенно счастлив… Петроградская сторона, Воскресения день ненастлив. Где — она? Неужели — горячка, грезы? Кто стрелял? Хорошо бы — ты… На стекле голубые розы, Фосфорические цветы. Или — Верка та — револьверка Уложила, и все дела — Полубелого, недоверка — И метель его замела — Хоть не ведала, хоть случайно… Но     была ли та благодать? Или не было?                     Чрезвычайно Мне хотелось тогда узнать. Небеса непроглядно серы… Но — лицо… О господи, нет, Ничего, кроме чистой веры, Не прошу на остаток лет! Мы шутили и нашутили — Чистой кровью, а не вином… Нет, конечно!                     Ее убили — В тот же миг, я уверен в том! А быть может, тогда, в отчаянии, Что наделала — и сама… Эти годы необычайны, И особенно — та зима. <1928>