291. Его пафос. Перевод Г. Маргвелашвили

Пафос его чрезвычайно высок, Он несгорающим пламенем добыт. Знаниями убеленный висок Миру являет свой норов и опыт. Глаз его — высший всему судия, Он не нуждается в сводах законов, К мысли жестокой однажды придя, Рушит Версали он и Трианоны. <1927>

292. Сердце, что с тобой творится? Перевод Г. Маргвелашвили

Осенью, цветочной пеной Дни свои позолотив, Я из старого напева Напою один мотив, Слово в славу обратив. Где могу найти я пристань, Как мне жить и чем дышать? Сердце, что с тобой творится? Что стряслось с тобой, душа? <1927>

293. Дитя, завернутое в бумагу. Перевод Я. Гольцмана

Семь раз на башне городской часы пробили. Привычный дворник, что косарь на сенокосе, Ритмично гонит легкий вал листвы и пыли. Как много листьев и афиш срывает осень! Как накануне ветер рвал из рук газеты… Как ночью хлопали, рвались афиш полотна… Но почему бумажный лист, метлой задетый, Вдруг заупрямился, к земле прижался плотно? Эх, дворник! Что найдешь в пыли? Лежит подкова… Сапог, чья кожа иссеклась и обветшала. Но не случалось на веку твоем такого: В пеленках свернутых афиш — дитя дышало! Младенец — малый человек — любви подарок. …Обычный текст. Высокий шрифт — других не выше. Ни опечаток на бумаге, ни помарок, О представленье цирковом твердят афиши… <1927>

294. Улица-певец. Перевод Г. Маргвелашвили

Осталась улица певцом        Из тех годов тридцатых: Одно лишь рубище на нем,        Но вид молодцеватый. Его ласкает ветерок        И дождь по шляпе треплет. Кто он — непризнанный пророк        Или безумный дервиш? Вокруг о бездорожье все        Толкуют непременно, А он — не изменясь в лице —        Героем безвременья. <1927>

295. Нет, не дано эпохам право. Перевод Г. Маргвелашвили

О, жалкая мечта о славе! Сознаемся, что он смешон — Минутный, миллионноглавый Расхожей вечности поклон! Но не дано эпохам право Запанибрата быть с моей! Предсказана иная слава Ей в памяти грядущих дней!.. <1927>

296. Розы. Перевод В. Леоновича

О, не прогневайся, горькая проза! Продолжаю первоначальное: Будет свет и свежие розы: Красная, белая, чайная. Вами увенчан праздник Эллады, Эрос и Флора, музы и грации… Если бы я писал диссертации, А не баллады! Пир несравненного Анакреона, Не иссякая, длится: Лира и лавровая корона, Розовы лица… Розы кровавые, Тернии Пинда. Тернии ржавые Прими, Мтацминда! Время сплошное. Будто не движется День послезавтрашне-позавчерашний. Молодость милая, дерзкая книжица: Череп в цветах улыбается страшный… Очарования Боттичелли, Искушения Буонарроти, Розово-мраморное свеченье… Ни диссертаций, а паче — пародий! 1927

297. Город под водой. Перевод В. Леоновича

Трещали мачты, паруса рвались, И НЕТТЕ штормовал в вечернем море. Я вижу паруса на ТЕОДОРЕ,— Борись, бесстрашный!                                  Слабый, помолись! Свобода!              Ветер, и стихи,                                    и клочь-я Пены бурой,                   и душа бездонна, И судно обхватить и уволочь Хотят медвежьи лапы Посейдона. Где море? Или небо? Страшный шум! Багровый Феб на мрачной колеснице Проносится куда-то наобум, И с Хаосом пора бы породниться… Видения и волны громоздить Мне весело под шторм неугомонный, Но этот звук…                     Отдельный,                                     затрудненный, Он тянется, как золотая нить, В пути слабеет — долог путь кромешный. Далекий звук — колеблющийся, нежный, Совсем особенный:                             колокола Из глубины — а глубина светла! Ну да, я странствую на ТЕОДОРЕ, Пустыня мне назначена, и мгла, И молот в сто пудов: оглохнешь с горя И ждешь еще…                       А глубина светла… Будь выше бед! — Вы помните? Не я ли Вам дал пароль надежды и борьбы, И — пусть не поняли — вы напевали, Как мне — далекий колокол Судьбы.