Девочка

Ночевала тучка золотая

На груди утеса великана.

Из сада, с качелей, с бухты-барахтыВбегает ветка в трюмо!Огромная, близкая, с каплей смарагдаНа кончике кисти прямой.Сад застлан, пропал за ее беспорядком,За бьющей в лицо кутерьмой.Родная, громадная, с сад, а характером —Сестра! Второе трюмо!Но вот эту ветку вносят в рюмкеИ ставят к раме трюмо.Кто это, гадает, глаза мне рюмитТюремной людской дремой?

Ты в ветре, веткой пробующем…

Ты в ветре, веткой пробующем,Не время ль птицам петь,Намокшая воробышкомСиреневая ветвь!У капель тяжесть запонок,И сад слепит, как плес,Обрызганный, закапанныйМильоном синих слез.Моей тоскою вынянченИ от тебя в шипах,Он ожил ночью нынешней,Забормотал, запах.Всю ночь в окошко торкался,И ставень дребезжал.Вдруг дух сырой прогорклостиПо платью пробежал.Разбужен чудным перечнемТех прозвищ и времен,Обводит день теперешнийГлазами анемон.

Дождь

Надпись на "Книге степи"

Она со мной. Наигрывай,Лей, смейся, сумрак рви!Топи, теки эпиграфомК такой, как ты любви!Снуй шелкопрядом тутовымИ бейся об окно.Окутывай, опутывай,Еще не всклянь темно!– Ночь в полдень, ливень, – гребень ей!На щебне, взмок – возьми!И – целыми деревьямиВ глаза, в виски, в жасмин!Осанна тьме египетской!Хохочут, сшиблись, – ниц!И вдруг пахнуло выпискойИз тысячи больниц.Теперь бежим сощипывать,Как стон со ста гитар,Омытый мглою липовойСадовый сен-готард.

Книга степи

До всего этого была зима

st-il possiВle,

– le fut-il?

Verlaine До всего этого была зимаВ занавесках кружевныхВоронье.Ужас стужи уж и в них Заранен.Это кружится октябрь,Это жутьПодобралась на когтяхК этажу.Что ни просьба, что ни стон,То, кряхтя,Заступаются шестомЗа октябрь.Ветер за руки схватив,ДереваГонят лестницей с квартирПо дрова.Снег все гуще, и с колен —В магазинС восклицаньем: "сколько лет,Сколько зим!"Сколько раз он рыт и бит,Сколько имСыпан зимами с копытКокаин!Мокрой солью с облаковИ с удилБоль, как пятна с башлыков,Выводил.

Из суеверья

Коробка с красным померанцем —Моя каморка.О, не об номера ж маратьсяПо гроб, до морга!Я поселился здесь вторичноИз суеверья.Обоев цвет, как дуб, коричневИ – пенье двери.Из рук не выпускал защелки.Ты вырывалась.И чуб касался чудной челки,И губы – фиалок.О неженка, во имя прежнихИ в этот раз твойНаряд щебечет, как подснежникАпрелю: здравствуй!Грех думать – ты не из весталок:Вошла со стулом,Как с полки, жизнь мою досталаИ пыль обдула.Не трогать«Не трогать, свежевыкрашен», —Душа не береглась,И память – в пятнах икр и щек,И рук, и губ, и глаз.Я больше всех удач и бедЗа то тебя любил,Что пожелтелый белый светС тобой – белей белил.И мгла моя, мой друг, божусь,Он станет как-нибудьБелей, чем бред, чем абажур,Чем белый бинт на лбу!

Ты так играла эту роль!

Ты так играла эту роль!Я забывал, что сам – суфлер!Что будешь петь и во второй,Кто б первой ни совлек.Вдоль облаков шла лодка. ВдольЛугами кошеных кормов.Ты так играла эту роль,Как лепет шлюз – кормой!И, низко рея на руле касаткой об одном крыле,Ты так! – Ты лучше всех ролейИграла эту роль!

Балашов

По будням медник подле васКлепал, лудил, паял,А впрочем – масла подливалВ огонь, как пай к паям.И без того душило грудь,И песнь небес: «Твоя, твоя!»И без того лилась в жаруВ вагон, на саквояж.Сквозь дождик сеялся хоралНа гроб и в шляпы молокан,А впрочем – ельник подбиралК прощальным облакам.И без того взошел, зашелВ больной душе, щемя, мечась,Большой, как солнце, БалашовВ осенний ранний час.Лазурью июльскою облит,Базар синел и дребезжал.Юродствующий инвалидПиле, гундося, подражал.Мой друг, ты спросишь, кто велит,Чтоб жглась юродивого речь?В природе лип, в природе плит,В природе лета было жечь.