5 Был грозный срок. Уже ступала Вдали война, как Командор — Стопой тяжелой. Как шакалы, В один сбирались дикий хор Царевы слуги — «патриоты», Уж запах тлена долетал. Но не один отважный кто-то Уже точил на них кинжал. А те, что чуяли провал, Те плети толстые сплетали — И в плесень камер и в централ Голодных узников кидали. Еще каратели, шпики В дыму роились той порою, Еще безгласны и тихи Во мгле таилися герои. Смешалось всё в снарядов вое — Хрипенье, стон, вранье, грызня… Здесь море ночи мировое И берег мирового дня… О, сколько их, чернявых Сашек, В окопах мерзлых полегло, И сколько в их мечтах погасших Красы и нежности цвело! Так что же Сашу привело На службу к воронам проклятым? А он мечтал ведь, как назло, Стать Робеспьером иль Маратом, А он немало ведь прочел Книг пламенных — призывов к воле! (Науку эту он прошел В тюрьме — в то время высшей школе Политики: для бедных боле И не было — мечтать не смей!) Что ж: на чужом, на мокром поле Настиг его стоглавый змей В вонючей и сырой траншее, И к пулемету приковал, И трудовой рукой смелее За сытых биться приказал. Сашко частенько вспоминал[101], Как целовался за дровами, Как у соседа груши крал И как гулять ходил с друзьями, Корабликов бумажных флот И вожаков фабричных слово, Что за собой вело народ, Пылая факелом багровым. Он вспоминал, как светом новым Весь озарился жизни путь, Как ветром вольным и суровым Дышать глубоко стала грудь, Как юность присягала честно Не на иконе, не в словах, Как стрелы гнева и протеста Калились в молодых сердцах. 6 «Вы всё еще поэмы ждете, Сюжета, фабулы, интриг?» — «Нет, мы берем то, что даете…» —  И ладно. Я ведь не постиг, Как это ходят на котурнах, Героя водят, как за ус, В тонах и в темных и в лазурных На строгий потрафляют вкус. Я сразу страху предаюсь, Едва лишь вспомню о поэтах, Что без дорог, попав в конфуз, Плутают в хаосе сюжетов, Главу верстают на главу, То ссорят, то мирят героев, Живую душу наяву Морят анализом порою. Нет! Не создать мне (я не скрою) Эпического полотна. Другие же сюжет построят, И племена на племена Ведут упрямыми руками, И мир весь видят из окна, И чудо — посудите сами, — Все даже помнят имена! Лавина, хищна и грозна, Катилася и докатилась. И всколыхнулася до дна Жизнь, что давно уж замутилась, Травой болотной заросла. Взвилися птицы с вещим криком, Сверкнули в воздухе крыла, Воскрес безгласный — стоязыким. Хвала морям, пустыням диким, Дорогам, что в страде боев Вперед, навстречу дням великим Несли отважных муравьев. И честь ветрам, что их живили, И водам, что поили их, И снам, что освежали силы Волшебной властью чар своих. И тем набатам, что живых На вече судное скликали, И солнцу, в чьих лучах косых Снегов расплавилися дали. Пускай в крови, пускай в слезах Растет посев, в грозу омытый, Пусть днем темно, и ночью страх, И пламенем земля повита, — Любовь и вера — вот орбита Земных сердец, но лишь борьбой Даль неоглядная раскрыта Для всех таких, как мой герой, И пусть былое воет волком, Змеей шипит на красный цвет,— Мы ярким вышиваем шелком Ткань светлую грядущих лет. 7 Однообразный и скрипящий Состав в заснеженных полях. Дремота. Холод леденящий. И крови сонный стук в ушах. Дров больше нет…                              «Все за дровами! Катися с крыш!»                   — «Да к черту!»                                              — «Ну!» И в топке вновь пылает пламя, И рвут колеса тишину. «Бывало, братцы, нам в плену Жить — не хитрить — беда бедою…» — «Не лезь, а то как толкану!..» — «Ну вот! Не пошути с тобою!» — «Что там ни говори, браток, А не пожрешь — нет жизни сладкой…» — «И дал мне он совет не впрок К мешочнице пристать украдкой…» — «А ты, видать, до женщин падкий. Уйди!»               — «Беда с такой шлеей…» — «А ну-ка веселей, ребятки, Не то помрем с тоски такой!» — «Свечу? Вот, барин!»                              — «Ой, тулуп мой Спер кто-то! Даже спички нет!..» …И снова вьюга снежной крупкой Состава заметает след. Часы прошли иль много лет? А солнце словно не всходило, Как будто стать решил весь свет Холодным, темным, как могила. Пойми попробуй, где и чья Нога лежит и чья рука там, Не верится, что тут семья, Где каждый стал другому братом. И не постичь, что за проклятым Благословенное встает, Что обернется день крылатым, Что в наше вырастет мое. Тьма. Не видны ни лес, ни избы. Холодных рельсов хищный блеск. Вот так себя и бросить вниз бы, Сложить бы голову на рельс!.. Замерзший полустанок… Лес… И вновь поля… Маршрут неведом. …Зря гибнуть что за интерес Тому, кто на пути к победам? Нет, сердце! Ты до той поры Борись, гори, покуда в силе! И в темноте, как две сестры, Цигарки две заговорили. Коль никогда вы не курили, Читатель вероятный мой, Зря взял я штрих из этой были, Час отнимаю дорогой. Но все-таки скажу: цигарка Что «трубка мира» (к черту смех!) — Не раз ведь те, кто спорил жарко, За ней мирились без помех. Была первейшей из утех Она и в горе и в заботе, Спасала от волнений всех, Подмогою была в работе; Пусть хмурится в гробу Толстой — Ему табак был не по нраву,— Ты все-таки, поэт, воспой Живительнейшую отраву! В дни, что несли железу славу, Сжимали холодом сердца, Мы все — различно, но по праву — Искали светлого конца, Межи, где б нам остановиться, И выпрямиться, и ожить, Водой целительной умыться, Живым огнем весь тлен спалить. Он и не ведал, может быть, Тот поезд голый и голодный, — Где горе нам дано избыть, Где будет праздник всенародный? Святые, милые поля В дыму, под черными снегами! Пусть будет радостна земля, Как поцелуй тот за дровами! вернуться

101

В таких случаях всегда вспоминают.