2 Пусть повесть наша без сюжета, Но всё ж за рифмой мы следим. Не вышло из Сашка поэта, Хотя и мог бы стать он им. Но вновь скажу: поэтов масса, Да проку нет от их письма, И сердце долго ждет напрасно, Хотя бы… малого Дюма. Пришла хозяйкою зима И пестрый свет весь побелила, И, матерьял взяв задарма, Гурьба учеников слепила Из снега бабу. Тут как раз Припомнить детство сердце радо — Нам нравилось в веселый час Из снега строить баррикады. Разбившися на две бригады — Я был, как помню, Курфейрак[99] — Мы бой вели, и ретирады Не признавали мы никак. (Я тут с размера сбился малость, Да что за важность! Ерунда, Сказать по совести.)                                    Смеркалось, Блеснула первая звезда. Дорога ждет саней следа, Бубенчика ждет гостевого, И льются тени, как вода, Как пряжа полога ночного. Сашко еще не спит. С друзьями Он бегал целый день. И вот Перед окном с узором в раме Он дань мечтаньям отдает. Пишу — и страх меня берет: О чем он думает, сердечный? Иль в «голубой эфир» плывет? Мала душа его, конечно, Но чуть потоньше вкус у ней, Чем… Вот бы не соврать некстати! О разном думает плебей В нетопленной и темной хате. С чахоткой мать лежит в кровати, Младенец плачет. Вот запел Сверчок — за печкой иль с полатей — Развлечь младенца захотел. В мечтаньях перед взором Саши (А ну-ка, лира, выше тон!) Встают гиганты — стройки наши, Жизнь в новом мире без препон… Ну, вот и сбился на шаблон… Беда и только с этой меркой! Такой уже для нас закон, Что каждый, как преступник мелкий, Знай озирается вокруг, Ни в друга веры нет, ни в брата: Ни брат родной, ни верный друг Нам не прощают плагиата. Да и зачем далась нам хата Сашка́-мальчишки? Нам пора Труда бессменного лопату Заместо легкого пера Взять в руки. Может, слишком скоро Главу закончить я хочу? Что ж, перед праведным укором Молчать умею — и молчу. 3 Где повстречались? За дровами. Шел март. Вода среди двора Поблескивала ручейками… О, вешних дней моих пора, О, пыл сердечный — и на тыне Концерт голодных воробьев! Средь шумных улиц и в пустыне Не раз я вспомнить вас готов. Клен сбросил снежный свой покров, И капли на ветвях сверкают, И тишь вечернюю садов, Стуча, колеса нарушают, И голуби, как лепестки, В дали мелькают нежно-синей, Так трепетны и так легки — Пучок неуследимых линий. Как опустел я сердцем ныне (Хоть и толстею)! Как живу Однообразно! Если синий Порою цвет и назову, Так это просто лишь для стиля, И то пора б и перестать… Беда, коль плесенью и пылью Позволишь сердцу обрастать! А ведь мечтал я написать Велеречивый гимн любови… Но начинает жизнь тесать И для меня уж дом сосновый И, может, мерку уж сняла. Хладеет кровь. Не те и песни… Да речь-то не об этом шла. Была весна. Был день чудесный. Она сказала: «Льстишь, бесчестный…» (Ему семнадцать было лет… Припомню — и в душе воскреснет Мой юный цвет, хоть пустоцвет.) «Как ни хитри, но непременно Поймает батько, как кота…» И тут, сказал бы я, мгновенно Соединились их уста. Есть в книге чувств страница та, Чей смысл тяжел для толкованья, Хоть поцелуя речь проста И не трудна для пониманья. Когда созрел уж виноград — До долу ветви гнуться стали… Ведь эту тему век назад Зазорной вовсе не считали… Он полюбил. Могло едва ли Иначе быть. К чему же нам Идти туда, куда не звали, Где всё он сделает и сам? Люби, целуй, безумствуй, хлопче, Люби и в час, когда любовь Тугими ножками растопчет Твой мозг и нервы, плоть и кровь. 4 Еще мальчонкою с друзьями В манящий город он ходил И любопытными глазами За жизнью города следил. Толпы бурливое движенье, Изгибы улиц, блеск витрин И даже мостовой каменья Любил и клял предместья сын. Еще (нет для того причин, Чтобы скрывать) был не похож он На автора, что шум машин Без страха выносить не может, Нет: разные ремни, винты (Вот радость юным урбанистам!) Считал он чудом красоты В свободном поклоненье чистом. Пить забывал и есть, искристым Уставясь взглядом в маховик… Стоп! Шумом оглушен и свистом, Еще, друзья, я не привык Писать о трубах, о турбине, Еще лениво стих идет! Но мир былого гибнет ныне, Приходит нового черед. Стихийных сил извечный ход Взяв в клещи действенной науки, Людской идет к победам род, Как зверь разумный и сторукий[100], — И сквозь слепящий, едкий дым, Сквозь море му́ки и горенья, Сияет взорам молодым Рассвет великий единенья. В труде сноровку и уменье Герой наш рано получил, Труд дал к большим делам стремленье И сердце парня закалил. И рос он, черный, прокопченный, Упрямый, жесткий, как пила, — А в сердце, словно луг зеленый, Мечта сияла и цвела. С друзьями жизнь его свела — На то и молодость дана нам. А с ними мир, где жизнь текла, Казался иногда румяным И теплым, словно майский сад… Бывало, вешнею порою Май под знамена баррикад Звал сердце Саши боевое. вернуться

99

«Отверженные» («Les misérables») — роман Виктора Гюго.

вернуться

100

Для законченности образа следовало бы — столапый, но этого не позволяют ни рифма, ни приличия.