7 Так и отец мой с молодым Кузьмою, Забывши про тревогу и печаль, То песней утешался золотою, То мыслями летал из дали в даль, Костер под вербой разложив густою. Так пастуха расспрашивал Мистраль О звездах, об их смысле потаенном В краю, что дышит ветром благовонным. 8 Чужих волов не на своих лугах Пасет чумак. Эх, кто беды не знает, Кто не служил сызмальства в батраках, Пускай его про горе поспрошает!.. Но вечер сходит; галки на дубках Гурьбой расселись; мгла плывет и тает,— Кто ж там в лесу, за дремлющим прудом, Махнул, как птица, белым рукавом? 9 Шалфей взошел, не вянут руты милой Зеленые листочки ни на миг, — И белый цвет надежда распустила, И в сердце — ясный журавлиный крик… Понять всё это — молодым под силу, Но, хоть уже я от любви отвык, Сдается, шепот слышу я призывный, И луч по сердцу пробегает дивный. 10 Седеет в джунглях сумрачный факир, Под солнцем розовеет Гонолулу, И дальняя струна безвестных лир Сердца поэтов снова всколыхнула… А сколько там, средь звезд, пьянящих мир, Есть дивных снов, каких душа минула!.. И всё же ось у космоса одна — Любовь! Куда ни кинь — везде она. 11 Тут наконец пускай Фламмарионы В мои слова «внесут свой корректив»; Ведь я придумать космосу законы Едва бы смог, как я и ни ретив, Мой голос, как сильнейших миллионы, В безвестном тонет. Но, покуда жив, Надеюсь я, что в будущем поэты, Как Пушкин — Крым, объездят все планеты. 12 Нанизывая стройный ряд октав, Как на шнурок точеные кораллы, Я бы сострил, примерно так сказав: Миры — из теста одного, пожалуй, Да нам-то незнаком его состав, Хоть «теоретиков» найдешь немало, Каким и Аристотель и Платон Дают взаймы свой древний камертон. 13 Вернусь назад — к сюжету основному. Дружили встарь на хуторе одном Два чумака. Шли поутру из дому Рядком и так же возвращались в дом; Когда зимой на мягкую солому Ложились их волы, они вдвоем На шумных посиделках отличались Да, сказывают, вместе и венчались. 14 Прошли года, лег на усы мороз, Но к дружбе их сердца не охладели. Семен Подпалок и Марко́ Наджос, Под скрип сверчков, под звонкие их трели, По вечерам, когда среди берез Проходит кто-то, зримый еле-еле, — У хаты, на завалинке косой, Гудели глухо, как пчелиный рой. 15 О, сколько побывальщин там чудных Услышали их маленькие внуки: Про сивый ужас завирух степных, Про солнце Крыма, про чумные муки! Но вот в один из вечеров затих Старик Семен; жестокий меч разлуки, Упав, рассек примерной дружбы нить: Ушел Семен в сырую землю гнить. 16 Был вечер. Озаренный светом резким, Сидел Марко́, задумчив и суров… С кем говорить? Ведь и молчать-то не с кем… Внезапно тень из-за густых кустов Встает и голосом выводит веским: «Брат, дай огня!» — И много вечеров Беседу вел он с дружескою тенью, Покуда не угас в ночи осенней. 17 Та сказка, может быть, и не для вас, Творцы бетона: слишком уж наивна. А я люблю, в вечерний тихий час, Простой свирели голос переливный. Конечно, то не скрябинский экстаз, Всего лишь звуки дудки примитивной… Но вспомните, как старый Иохим[98] Тягался с фортепьяно дорогим! Июль 1923

453. САШКО́

© Перевод А. Чивилихин

1 Он подрастал в грязи предместья, Где козы, мусор да репей, Где люди, словно мухи в тесте, Увязли в тине тусклых дней, Где липко всё, где нудно длится Чреда безрадостных картин. Он видел мир как из темницы, На жизнь смотрел — как через тын. Сашко в семье был пятый сын, Ведь беднякам везет на деток. Счастливый час хотя б один Найдется в жизни так иль этак, — И наш Сашко в ручей весной Пускал свой флот бумажный смело Иль атаманил с детворой, Что тоже досыта не ела. А то иное делал дело — Дома из глины строил он, Работа ладная кипела, Глаза горят, — так увлечен. Еще, как «нищий-принц» у Твена, Любил читать, любил мечтать, Хоть жизнь была груба отменно, Той книжной жизни не под стать. Случалось, что ухватом мать В сердцах сыночка угощала, Но и сухой калач кусать Порою счастье выпадало В семье на долю двух меньших, Как Петуху — есть расстегаи. Вот так он рос. Мильоны их Растила так пора былая. Бывало, ветер, завывая, Закружит листья, зол и лих, Вода, канавы заполняя, Захлюпает, а сад притих, — Вид у Сашка́ тогда унылый, Задумчивый не по годам. Тоска его с жестокой силой Схватила — стал не свой он сам. «Мальца недолго видеть нам!» — Порой соседки толковали, Как шел он, молчалив и прям, Казалось, чем-то опечален. Куда-то ото всех затей Тоска парнишку уводила. А то — вновь смотрит веселей, В проделках — первый заводила. Читатель! Мысль меня смутила: Вдруг проза повести моей Им, «массам», вновь не угодила, Как автор ни возился с ней. Но, право, «массы» есть и Массы — С заглавной я пишу одних, — И вредные одним прикрасы Всего приятней для других. Я знал и критиков таких, Что и в гробу учить нас станут: От тонких замечаний их Не только сердце — уши вянут. Зачем, мол, «он», а не «она» С поэтом в поле выезжает? Другой: «Причина нам ясна, Зачем он пчелок воспевает!» Тот классицизмом укоряет, Тот — рыбной ловлей. Ну а тот Опять к Плеханову взывает, На помощь тень его зовет! И все нашли, лишь я ищу всё,— Где ж знать им, скольких стоит мук И взят ценой какого чувства Из сердца выхваченный звук! вернуться

98

«Слепой музыкант» Короленка.