7 Едва весны животворящий дух Сугробов серебро отполирует И с монотонною капелью вдруг Вино мечтаний в сердце забушует — Чумак встает. Огонь, что не потух, Но на лежанке сумрачно зимует, В нем вспыхивает. Верьте или нет, — Но даже в трубке блещет новый свет. 8 Пусть счастье — мотылек денного века, Пускай чума приходит иногда, — Запахла, опьяняя человека, Звеня под снегом, вешняя вода, И смотрит черноглазая Ревекка: Давно пора гостям в корчму, сюда,— И в старой Деренухе не впервые Поэты собираются седые. 9 О, сколько неподслушанных бесед Вы знаете, корчемные руины! …Вон тот чумак вошедший, средних лет И с детским взглядом, милым и невинным, Нашел гнезда разбойничьего след И, уничтожив этот рой осиный, В Чернигов атамана их привез И насмешил товарищей до слез. 10 А этот, что за дымом наблюдает, Кивает головою и молчит, — Великий мастер: я́рма украшает Или такую дудку смастерит, Что мертвый не утерпит, загуляет, Когда гопак веселый загудит… Он мог бы сделаться еще и ныне Да Винчи новым или же Челлини. 11 А тот седой лукавец — весь базар В нем грозного запомнил вурдалака. Бывало, вспыхнет месяца пожар, И он крадется по кустам из мрака… Но удалось разрушить цепи чар: Он снова — просто Сидор Верещака, Его в пути застукал снег-снежок, И пропил он волов и всё, что мог. 13 Конечно, вурдалаки — дань химере, И ведьмы — ложь! Не верю я в чертей,— О вы, Колумбы будничных Америк, Апостолы потрепанных идей! Но ложь — еще одна ступень в преддверье Науки; и в тумане прошлых дней Она рождала целые системы: «Мифологема — мать философемы!» 13 Гомер — вранье, и Лейкин — вот уж врет, Но если так, мне ложь мила такая: Слагал свои творения рапсод Не ясным днем — была пора ночная. И сердце музу вымысла зовет, И я коня крылатого седлаю, Хотя готов тенетами наук Меня опутать критик — как паук. 14 Друзья, наркотиками не торгую (Слова Франка) и верю в микроскоп, Но разлюбить, конечно, не смогу я Твои повествования, Эзоп, Когда, лукавой басенкой балуя, Свой иронический наморщив лоб, Ты говоришь — как прадедам жилося,— В виду имею шутника Тодося. 15 Гусь прокричал, и жаворонок спел, В болоте цапли подняли тревогу, И теплый ветерок зашелестел, — Идет весна, с самой победой в ногу… Благослови чумацкий, мать, удел, Их тяжкую, неверную дорогу: Уже волы, почуяв долгий труд, Воды не пьют и горестно ревут.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

Автор нисколько не считается с законами архитектоники

© Перевод Д. Бродский

1 Чумацкой вы не ждите Одиссеи: Пора старинных эпосов прошла. Сумею ль впрячь, сноровки не имея, Лирическую песню, как вола, В скрипучий воз громоздкой эпопеи? Нам так не жить раздольно, как жила Добротных прадедов семья… Кургузы, Легки мы стали, что твои французы. 2 Ой, ходит гомон-гул в лесном краю: Пришел чумак от синего лимана И, разложив на рынке соль свою, Увидел там негаданно-нежданно Улыбку милую, — он помнит, чью! — Той, что былую растравила рану, Той девушки, что, покупая соль, Вселила в сердце сладостную боль. 3 Теперь она в очипке… Эх, Настуся, Теперь я с горя даже кнут пропью В твоем шинке! В последний раз напьюся, А мысли всё ж глубоко затаю… Уйду далёко и не ворочуся, — Развею в далях скорбь-тоску свою, Чтоб ей вовеки с глухоманью знаться: Зеленой руте дважды не подняться. 4 Ее сапожек след еще не стер Прохожий люд; впечатан в пыль глубоко, Он колет сердце, словно шип, остер; Керсетка оксамитом издалёка Горит, — и песня новая в простор Плывет волною, плачет одиноко На ноте заунывной, как подчас О братьях и калине грустный сказ. 5 А вон другой: кушак, что мак, искрится, Едва наброшен на плечо кафтан… Бывало, где придется, там ютится, С убогим днем, что долей злою дан, Как Диоген, умеет примириться: Седло пропил, не жалко и стремян! О нем я песнь храню, что сбереглася Мне памятью о поваре Уласе. 6 Малиновый, бывало, сварит мусс И, часть украв, поставит, не жалея, Друзьям. (Прошу прощения у муз, А впрочем, мой рассказ не про Энея, И не страшусь, что, дескать, я загруз В болоте прозы с песнею своею.) Так вот, изрядно выпивши, Улас Про чумака мне песню пел не раз.