406. ЖУРАВЛИНАЯ СТАЯ

(Из дневника рыболова)

© Перевод Б. Турганов

Мы у воды поставили шатер Округлый, островерхий, желтобокий, — Такие половецкая орда В степи бескрайной ставила когда-то И наши предки — с чубами, с усами Лихие запорожцы-молодцы, Воспетые Шевченком (он писал, Что море синее славян любило, Вершить походы помогало им На Крым и на Царьград — таких походов Не много сможешь в прошлом отыскать…), Раскинули бивак мы у Днепра Не по-казацки ежели, то всё же Хоть по-рыбачьи. Правда, беззаконно Расположились рядом таганец И примус. И корабль у нас — не чайка И не байдак, а нечто поновее — Моторка… в архаическом, однако, Расстройстве, до какого довели Ее парняги наши, мотористы, Философы, почти что Куприяны. Ведь не уступит русскому «авось» Присловье «над соломою цехмистра», Внушительное: «Якось то буде́!» «Авось» был Пушкиным еще осмеян[80], И Куприяны тоже с давних пор Живут лишь в песне (положил ее На ноты Лысенко). А в песне той Поется, как однажды собрались Компанией веселой мастера — Давно то было! Мастера тогда В цеха объединялись — мы теперь Назвали б их, пожалуй, профсоюзом. (Сравнение условное, конечно, Прошу историков меня простить!) Там были — песня молвит — кузнецы, Сапожники, портные, музыканты И виновары, да и пивовары. Компания (так песня говорит) Была хоть небольшая, да честна́я. Командовал пирушкой мастеров Премудрый Куприян — его прозвали «Цехмистер над соломой». Пировали, Хмельное попивали, веселились, И вдруг кричат: «Беда! Жена идет!» — Тут драматизм событий нарастает: Один зовет спасаться, тот — признаться, Тот шепчет: «Братцы, тихо, не шумите!», А тот: «Ой, братцы, худо будет, худо!» И лишь философ Куприян изрек Спокойное, торжественное слово, Всех успокоив: «Якось то буде́!» Сей афоризм цехмистра Куприяна Казалось бы, давно пора в архив Отправить нам и на́ тебе! Порою Он снова вдруг прорежется у нас Во вред хорошему, бесспорно, делу. Ну, словом, нечего греха таить: Вот эти наши хлопцы-молодцы, На каравелле нашей капитаны, И лоцманы, и боцманы, и прочий В двух лицах воплощенный экипаж — Шоферы, что вдруг стали речниками, Частицу Куприяна сохрани, Всё ж на «авось» привыкли полагаться… Но помолчим! Пусть «винт» у них «летел», И рвался трос, и прочее такое Досадное случалось по дороге, Но мы доехали, — и у воды Стоит шатер, каким рассказ я начал. Мы окуней ловили на живца В Протоке Волчьей — так рукав зовется, Где щука хищная и шереспёры Вдоль отмели мальков искристых гонят, Могучими ударами своими Сердца рыбачьи теша и страша. Проворные стрижи вились над нами, Из норок вылетая земляных, Обильно испещривших надбережье — Крутой, высокий глинистый обрыв. Крикливые шарахались «мартыны», И кулики посвистывали звонко, Гуляя по прибрежному песку. А по Днепру скользили пароходы — И пассажирские, с веселой песней, С чужими, но родными нам людьми, И грузовые — право, работяги: Они нередко поражали нас Упрямой, крепкой силою своею, — То уголь и дрова они несли По желтой, взбаламученной воде, То длинное пере́весло плотов Тащили, будто исполинский хвост, Как очередь тащили за собою. Моторки рыскали неутомимо — То с нашим братом, до лещей охочим И уточек, то с молодежью шумной, Что подставляла бронзу крепких тел Под солнце, и под ветер, и под дождь. А рядом Пятницы и Робинзоны Хозяйничали у своих палаток, Как чибисы волнуясь и крича… Вся эта грохотня, свистки и крики, Движенья все — казались нам покоем И тишиной безмерною, как небо, Как даль Днепра, и поймы, и леса, Сплывавшие волнами к горизонту. Мы удочки закинули, рядком С Андрием сели тут же, закурили, Задумались… И — еле слышный звук… Ага! То — журавли. «Так рано нынче?» — «Да где ж они?» Мы всматривались долго, И вдруг взглянув назад, оборотясь, Кричу через плечо: «Андрий! Смотрите!..» Мы оба разом на ноги вскочили Пред несказанной этой красотой: Большая стая журавлей кружила Невысоко и плавно над землей, Как бы над самой нашею палаткой Ведя воздушный, легкий хоровод… И не был то хрестоматийный клин, Привычный нам по всяческим картинкам, Стихам и прозе разного калибра, По песням, по забавам детских лет… Нет! Там велась веселая игра! И вспомнил я, что иногда в народе «Весе́лыками» кличут журавлей, Чтобы веселье, не печаль несли нам (Смотри словарь Гринче́нка, первый том). Всё выше, выше стая поднималась В чудесной и таинственной игре, Той, что была, возможно, подготовкой К отлету в теплые края, — и сразу Растаяла — счастливое виденье! В моей душе та стая разбудила Воспоминаний горечь и усладу — Об отошедших навсегда друзьях, О задушевных и простых беседах, О веснах, что навеки отзвенели, О днях осенних — безвозвратных днях. Припомнилось, как некогда с женой, Подругой верной в разную погоду, Я жил на Черноморском побережье. И вот однажды — как из рукава Какого-то волшебного, над морем Вдруг чередой помчались журавли На юг, одной привычною дорогой, Жемчужно-серебристым светлым клином Сверкая в воздухе и погасая… Их пенье, их курлыканье звучало Так несказанно-радостно и грустно… Как эти звуки в сердце отражались!.. И показалось нам — мы ощутили Безмерность мира и любви величье, И жили мы тогда одним желаньем: Заслышать вновь под синим небосводом Блистательные трубы журавлей, Вещающие радость без предела… И знали мы, и верили мы твердо, И твердо сохранил я эту веру: Пусть осень мертвой шелестит листвой, Седи́ны старость чешет пусть лукаво, Но человеку, если только он, Как человек, живет с открытым сердцем, — Страданье даже вырастает в радость, И над землей, подернутой туманом, Кружат веселой стаей журавли… 15 августа 1959 У Гайдамацкого острова на Днепре 22 августа 1959 Киев вернуться

80

В отрывках из X главы «Евгения Онегина», дошедших до нас, есть такие строки:

Авось, о Шиболет народный, Тебе б я оду посвятил, Но стихоплет великородный Меня уже предупредил.

Шиболет — по-древнееврейски — колос. По этому слову, — гласит библейское предание, — воины еврейских племен во время сражений узнавали друг друга.

«Стихоплет великородный» — автор стихотворения «Авось», князь И. М. Долгорукий.