Ясь Тсс! Тише! Пан наказ строжайший дал Отнюдь с убийцей не вступать в беседу. Тибурций С убийцей?.. Ясь              Да. Губернский суд к обеду Приедет — вот тогда и разберут Там, что к чему… Ох, горюшко! Идут!.. Лакей исчез, как будто канул в воду. Нет сил терпеть напрасную невзгоду, Когда не знаешь, как она стряслась И чем окончится. Усатый Ясь Не разогнал, усугубил волненье. В отчаянии крайнем и в смятенье Поэт лицо ладонями закрыл И зарыдал, и горько слезы лил. Минуты шли, свой счет унылый множа, И было слышно: день плывет погожий, Ведет корабль победоносный свой… А что ему до радости земной, До солнца красного, до нив зеленых? О сборище кандальников клейменых, Убийцы, чей удел — гнилой острог! Несчастны вы — но каждый узник мог Назвать бы день, и место, и причину, Приведшие в зловонную пучину. Но странствующий, уж в годах, поэт… И гости — пышного дворянства цвет… Обилье яств и пенные бокалы… А дальше — мрак… Кошмаров, видно, мало — Действительность ужаснее: подвал… Он — душегуб. Усач ему сказал В оконце… День цветущий за стеною, А он в темнице, с хлебом и с водою. Он — душегуб! Но всё же, что и как Случилось с ним?                            И в этот миг чудак Вновь слышит голос за стеной:                                              «Мой пане, Здесь я, Петро́!»                    Петро, Петро, желанный! Милейший ключник! Не однажды он, Когда поэт, читателей лишен, Служил жрецом владыки Аполлона, Внимал словам, случалось, и соленым (Ясней сказать: отчасти не для дам…). «Мой пане… Я помочь хотел бы вам… Бежать не поздно… Вот лопата, нате… Под вечер…»                     — «Но скажи, голубчик, кстати…» — «Мне некогда… И могут подследить… Вам тут совсем немножко и пробить: Копайте только справа, под стеною, И к вечеру расстанетесь с тюрьмою, А я вас спрятать место присмотрю…» — «Петро, мой милый!»                             — «Ладно… говорю: Живей копайте!» 2                                Вечер. Посвежело. Звенят в колодце ведра то и дело, Собаки лают. На востоке тьма, На западе кровавая тесьма Закатная. Нам песня рассказала, Как Бондаривна о беде узнала. Шепнули люди: «Убегай скорей! Ты не найдешь защиты у людей, — Канёвский-пан не шутит, судит скоро…» Оврагом, лесом да в ночную пору Бежала Бондаривна от врага,— Но где ступала девичья нога, Где черевички легкие ступали, Там алой крови струйки побежали… Так черный всадник, солнышко догнав, Схватил его за золотой рукав, С размаху круто полоснул булатом, И кровь зарделась в небе бледноватом И огненной струей ушла в зенит. Веселья столько, что в ушах звенит, У пана Пшемысловского в покоях! Где пять панов уселись — словно сто их! Сегодня Людвиг — сын «поры златой» [111] — Велел накрыть столы, где меньше зной, Под липами — там светотень живая, Узоры ювелирные сплетая, Стелила легкий силуэт ветвей. А дальше, несколько шагов левей, Под вишней — старый погреб, память деда. Вдруг деловито подтолкнул соседа Пан Замитальский: мол, гляди, гляди! И прошептал: «Немножко подожди, Немножечко…» Сосед               Ну, выдумал потеху! Второй Уж это да, не оберешься смеху! Первый Покойный дед мой… это было в год, Когда он с вашим дедом шел в поход На… Второй            Как же, как же! Их обоих вместе Вписали в книгу доблести и чести. Первый Да, да! Да, да! Так дед еще, скажу, Умел шутить… А я не нахожу Теперь веселья прежнего! Второй                                              Еще бы, Теперь живем, как волки в тьме чащобы! Первый Да, шалость в духе старых добрый дней Под силу только старшим. Тем ценней! Тепло на сердце, словно праздник божий! Так, значит, дед. Отец-покойник тоже… Главу я вскоре приведу к концу И без задержки подарю чтецу (Читателю, конечно: извините!) Все основные тайны нашей нити. Был в погребе Тибурций заключен, Как будто дерзко преступил закон, Хоть не обидел мухи бедный малый. Но Замитальский шуткой разудалой Дворянское вниманье подогрел. Когда поэт, как говорят, дозрел, — Токайское в своем считая стиле,— Его лакеи в погреб оттащили, Смеясь глумливо, но исподтишка. Теперь схватилось панство за бока Под громкий смех: ведь случай без примера! Тибурций вылез, словно из пещеры, Косматый и комичный, как медведь. Притом, читатель дорогой, заметь — Седых волос немудрые остатки Тибурций в живописном беспорядке Всегда держал, как музы верный сын. Еще заметь: не в краткий миг один Он проложил счастливый путь к спасенью, Хотя и по прямому направленью, Хотя и весельчак Петро помог. Хмельной синклит ну просто изнемог От хохота: «Вот чучело-то, боже! Глаза! Глаза-то на багровой роже! Ишь выпучил — точь-в-точь вареный рак!» Умело подшутить еще не так Дворянство старое, на радость сердцу, Умело подсыпа́ть в тарелку перцу,— Конечно, чужакам, своих не бьют. Ружье, нагайка, розга, сабля, кнут — Для развлеченья знати всё годилось. Попался нищий — ну-ка, сделай милость, На вербу лезь! И будешь куковать! Потом в «кукушку» невзначай послать Заряд из шомполки: давно набита! Считалось это шуткой знаменитой, Находчивой!.. Я случаев таких Вам мог бы почерпнуть из старых книг Не два, не три, а может быть, поболе. Из слез кровавых, из предсмертной боли, Из синяков на молодых плечах, Из воплей девичьих в глухих ночах, Из седины, потоптанной бесчинно Сафьяновою туфлей господина, Из диких оргий, где, под пьяный шум, Над всем святым глумился барский ум, Неистовый, и в алчном своеволье Детей травил борзыми в чистом поле,— Шляхетский смех «великородный» рос… Всем представленье по душе пришлось, Что Замитальский дал у Пшемысловских. На Украине штукарей таковских Немало попадалось в те года! Тибурций! Плачь, раз просят господа, Рви волосы: смеяться панство хочет! Всё это брюха сытые щекочет, В пищеваренье помогает им… Свой стыд стишком запечатлей смешным. Раз шут, получишь — должность, брат, такая — Кусок жаркого и бокал токая. вернуться

111

Речь идет о так называемой «золотой вольности» шляхетско-панской Польши.