Она Марко, послушай… Гости в панском доме До завтра будут… Некогда ему Меня схватить… Любимый, одному Тебе верна я… Завтра ж что… Пропали… Не раз уже соседи намекали: «Та самая…» Я на беду взросла, Сердечный друг мой! Он                                     Что ж… Пора пришла… Я знал — придет… Нельзя так оставаться… Под вечер… Гости будут разъезжаться… И в суете… Всё подготовлю я, Улажу… Полно, звездочка моя… Пируют, слышишь? Наливают чаши… Ну, что им труд наш, горе, слезы наши?.. Максима бить велел, не скакунов, Плетьми… За что? Неужто у панов Пропала память… И придется снова Напомнить Гонту им?.. Она                     Молчи, ни слова… Там ходят… Он Знаю, им устроят пир, Пир будет! О, хотел бы я весь мир Перевернуть! Она Родной, молчи!.. услышат… А ночь узор свой темно-синий пишет, А гости веселятся, а бокал Вновь полон, и Густав не перестал Остротой новой подбодрять веселье. Одни танцуют, те за карты сели, Храпит Тибурций, Стасина рука Багряный веер сжала докрепка, И, дремою объят, в веселом гуле Сидит пан Людвиг на хозяйском стуле.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

© Перевод В. Цвелёв

Та й сон же, сон напрочуд дивний, Мені приснився…[110] Т. Шевченко 1 Тибурций спал и странный видел сон: Он девушкам играл, как Аполлон В собранье муз, на лире благородной, Серебряной, с большой бутылью сходной Напоминал ее мелодий звук И звон ножей, и вилок перестук. Все возлежали на пурпурных ложах, В венках из роз, на рюмки чуть похожих… И вдруг — иная греза низошла: Громады гор. Клубящаяся мгла В расщелинах. Тропинкой каменистой К пещере, обветшалой и нечистой, Его ведут. И голоса вдали В какой-то хищный шепот перешли И смолкли. Мрак. Молчанье. Злое место… Он спит! Проснуться нужно! — Наконец-то! Он делает неосторожный шаг И падает. Каменья, желтый прах Посыпались. О боже, правый боже! Как твердо это каменное ложе! Как холодно! Забили зубы дробь… Ужели здесь лежать? Лежать по гроб? От музы и от жизни отрешиться?.. Но вдруг открылась новая страница — И на губах улыбка вновь дрожит, И лунный свет серебряный царит В опочивальне, где он как бы спящим Прикинулся. Сейчас ведь в шелестящем Наряде девушка войдет — она, Чей взор пьянее крепкого вина, Пьянит сильней, чем все на свете вина. Он вспомнил: да, ее зовут Марина, Ее он видел, где же и когда? Он вновь силен, как раньше, как всегда, Объятием он встретит, жарче бури, Как мусульманин мусульманских гурий, Ее, ее, — она как снег бела, Вот легкой ножкой на порог взошла, Приблизила соблазны нежной груди И… свят, свят, свят!.. А это что за люди? Не люди, твари с псиной головой К нему идут… Старик, как неживой, Под одеялом спрятавшись, не дышит, А вражья сила всё сильней колышет Матрац, — когтями рвет его она, И мнет, и крутит. А в стекле окна Всё новые мерещатся кошмары, Сквозь стены лезут. Это, видно, кара — Тот час неумолимого суда, Его же не избегнуть никогда! Тибурций, корчась, за матрац схватился И колесом в постели закружился От потолка до пола. Голова Не знает уж, жива иль не жива, А тело всё то жаром осыпает, То льдинками…                       И снова выплывает Из мглы Марина, но черты лица Вдруг расплылись без меры, без конца, Нос — у шарманки ручка, и шарманщик Вращает ручку, и поет органчик Мотив свой ядовитый что есть сил… Какой мотив?.. Да тот, что он испил Сегодня с неразбавленным токаем! Мы со времен Шекспира твердо знаем: Кто красочно рассказывает сны, Тот просто врет. Бездонной глубины Тех хаосов, что называют снами, Обычными не выразить словами. Для этого быть надо Львом Толстым. Поэтому мы просто умолчим О всех деталях. Было их немало: Тибурций пообедал до отвала, Изрядно выпил, и конца тем снам Доискиваться вряд ли стоит нам. Шарманки удивительное пенье Предвосхищало чудо пробужденья. Тибурций потянулся и зевнул, Курильщик закоснелый, протянул За трубкой руку — закурить скорее — Открыл глаза и замер:                                      «Боже, где я? Да где же я? Ох, снова сон плохой! Да нет, не сон».                         Подвал полусырой. Лежит поэт не в спальне — на соломе! Зловеще тихо. Ни предмета, кроме Теней застывших по углам. Сюда Полоской проникает, как вода, В оконце, сквозь решетку, лучик сирый. Должно быть, утро. Вот концовка пира! Да что ж это такое всё же? Как Сюда попал? К разбойникам в овраг Заехал? Или сам стал лиходеем? Ох, люди! Никогда мы не умеем Предвидеть пропасть, где беда нас ждет. Мы рвем цветы, пьем ароматный мед, Когда в цветах — змея, в меду — отрава! Не смог Тибурций разобраться здраво, Какого черта он лежит, как брус, — Он к философии утратил вкус И слабость к златоустому рассказу. В истории поэзии ни разу Подобных не отмечено вещей. Ночь волшебства. Кого спросить о ней? Что с ним стряслось?                                 Но стены всё молчали… Теперь он вспомнил: в оживленном зале С гостями оживленными он был, Ну, гости пили, и Тибурций пил, Читал стихи им, упивался славой… А дальше… Что же дальше? Боже правый! Забыл! Ну да! Не помню — и конец. Так вот запомни, старый удалец, Как напиваться даровым венгерским! Перед гостями показаться дерзким И молодым ты вздумал? Что ж потом? Ну, выпил. Ну, заснул. Каким путем В подвал ты всё же угодил безвинно, В потемки? Белолицую Марину Ведь он не называл. Держать язык Он за зубами смолоду привык, Интрижки с малых лет вел осторожно. Двусмысленное что-нибудь, возможно, Болтнул вчера, — но повод слишком мал, Чтобы тащить и запирать в подвал, В таких делах отнюдь мы не виновны, Какие суд карает уголовный. А с той поры, как увидал поэт Сей суетный и лицемерный свет, Дурным примером не прельщался малый, Не убивал, да и украл, пожалуй, У Кохановского лишь пару строк… А вот глядите — взяли под замок, И заперли снаружи (что есть силы Он дверь толкал)… И темнота могилы, И сырость. И решетка на окне. «О горе грешнику, о горе мне! За что такие суждены мне муки?» — Воздел старик трепещущие руки И, как ребенок малый, зарыдал. Кто в сходных положеньях не бывал, Того б, конечно, это удивило. Меж тем светало. Утро наступило. Людская речь вливалась в птичий хор, Рождая неотчетливый аккорд, И в темноте подвала всё тонуло. Но за окошком что-то промелькнуло — Послышались шаги — к окну приник Усатый кто-то… Бедный наш старик Весь встрепенулся: значит, скоро тайна Раскроется. Всё сделалось случайно… Прислуга промах сделала небось… Где ночевать? Как в улей натолклось Гостей, как на пожар все набежали. Его пока приткнули тут, в подвале… Да, да. Конечно… «А замок дверной? Да и решетка?» Снова мыслей рой, Как молнии, догадки промелькнули. Увы, надежды, вспыхнув, обманули, И еще горше тьма подобралась. И усача узнал он: боже! Ясь! Да, Пшемысловского лакей любимый! Он непорядка не пропустит мимо! Что ж он молчит, так призрачно возник? Всё это продолжалось только миг, Но миг тот целой вечностью казался. Поэт дрожащий с мыслями собрался, Упавшим голосом заговорил: «Что ж это я…»                           Тот палец приложил К губам: молчи, старик, пойдешь на плаху! Тут зашатался наш поэт от страху. Безмолвный дух в окно, наискосок, Просунул хлеба черствого кусок, Потом и кружку медную с водою. «Да наконец скажи мне, что со мною?» — В отчаянье Тибурций простонал. вернуться

110

И сон же, сон на диво дивный, приснился мне. — Ред.