ГЛАВА ПЯТАЯ

© Перевод К. Липскеров

Було, мати, не вважати, Що я в тебе одиниця, Було мене утопити, Де глибока криниця. Було, мати, не вважати, Що високого зросту, Було мене утопити Із найвищого мосту. Було, мати, не вважати, Що я тонкого стану, Було мене утопити, Де я й дна не достану.[112] Песня 1 Как тех гусей шумливых табуны, Что осенью иль в юный день весны Спускаются на голубое лоно, Что баламутят тихие затоны, И плещут крыльями, и гомонят, — Так и повозки на дворе шумят, К родным домам везя гостей веселых. Уже огни давно погасли в селах, Уж старшие уснули, и детей Спать уложили: песней — соловей, Лягушки — глухо квакая из тины. Смеется, плачет сердце у Марины: Сегодня — иль умрет, иль убежит! Спят господа, и челядь также спит; И на дорогу белый месяц светит… А где Марко́? А если кто приметит, Как выбралась из горницы она, Как поплыла, что светлая луна, Что облачко, тропинкой пробежала? Старик Наум советов дал немало И указал дорогу беглецам. Ах, горе! Убежал бы он и сам, Когда б года не налегли на плечи И не сгибались, будто от увечий, Бессильно ноги! Вот бы на простор, Которому лишь звезд златой узор Обозначает ясные границы! Сплошной стеной там зыблется пшеница, Стада овец мелькают на холмах, И ястребы сверкают в облаках, Высматривая жирные поживы. И там народ — свободный и счастливый — Живет на сытой, ласковой земле, И всем она — и зверю, и пчеле, И птицам — яств раскинула немало. Не знаешь, где конец, а где начало Простору этих буйствующих трав. Лишь кое-где, в степных лощинах встав, Белеют хатки, слеплены из глины. Отыщется там, верно, для Марины С Марком любимым тихий уголок. Там, где овражек зелен и отлог, Поднимется, как будто мак на грядке, Жилье, — и в этой новой, светлой хатке Забудутся, окончив труд, они… Хоть дед Наум не видел искони Подобных мест… Хоть никакой порою Ни на земле, ни даже под землею Неведом путь к благим таким краям, Которые себе он создал сам, — Про них в те дни из уст в уста ходила Молва, и все сердца она пьянила, Как теплый ветер сладостной весны… Марина, сердце! Что к тебе за сны Из дали понахлынули шелко́вой? Своих детей лелеешь в хатке новой Среди степей — и гонишь сумрак прочь, И радостью переполняешь ночь, Неутомимо колыбель качая… Стоит близ дома панского большая Конюшня. Что за кони в стойлах там! Соседним только снятся господам Подобные…                      В наибыстрейшей паре — Гнедой Султан там с Гандзей темно-карей. Пускай у них и разнородна масть, Пан Людвиг — у него такая страсть! — Всё отдал бы за них, за них единых: Их легкость — легкость крыльев лебединых; Ваятель пред их статностью замрет; Они «закат и утренний восход», — Читаем у Тибурция-пииты. Когда они, как медь, друг с дружкой слиты, Везти готовы легкий шарабан, Ждут у крыльца, — то Пшемысловский-пан Не наглядится на коней, любуясь. Он их облек в серебряную сбрую, Так их убрал бубенчиками он, Что далеко несется дружный звон, К тому же — в гамме выстроен мажорной. Почти что говорят они проворно. (Но каждому, конечно, надо знать, Что бубенцами сбрую украшать Годится только в дальнюю дорогу.) Бесспорно, и возниц таких немного, Как наш Марко; он статен и силен. Рисуй его, когда на козлах он Сидит, как образ римских изваяний, И тонкий бич в его подъятой длани Порой сверкнет над конскою спиной. Нет, никакою не купить казной У Пшемысловского коней летучих И кучера, который так могуче Смиряет их, как хищников Орфей. Карпович, правда, этот лиходей, За пару псов, известных между псами, Да трех красоток с черными бровями Купил себе на славу ездока. Потешен был весь облик старика — Сей мазур, Парипсович по прозванью, Нередко побеждал в соревнованье: Куртину он три раза объезжал (Он гнал вовсю, он вихри поднимал) Шестеркою — по колее всё той же. Но и Марко затем, схвативши вожжи, Сумел свое искусство доказать: Не трижды он, а раз примерно пять Промчался вкруг столетнего газона — И спала с Парипсовича корона. А конюху Максиму, в свой черед, Несли «закат и утренний восход» — Султан и Гандзя — ругань да удары. «Тебе б, слюнтяй, овец да коз отары Пасти в степях или свиней стеречь!» — Так Пшемысловский начинает речь, Когда старик за чем-то недоглянет. И слов не трать: «Да я ж… хотел я…                                                        пане…» — От розог не отвертишься тут, нет! Но не знавал Марко подобных бед, Хоть в кучерах довольно был он долго. Уж челядь говорила втихомолку: «Он знает слово, что отводит зло». Жилось Марку, однако, тяжело: Из гайдамаков родом молодчина! И вот теперь пригожая Марина Ему стрелою путь пересекла… Приманкою господского стола Подать ее мечтает Кутернога. А! Всё равно — хоть дьяволу, хоть богу Молиться, лишь бы милой не отдать! Султан и Гандзя тучки обгонять Задумали, летят в глухом молчанье… Кто ж это мчится в легком шарабане Во тьме полночной? Кто их бьет бичом Безжалостно? вернуться

112

Не считалась бы ты, мать, с тем, что я у тебя единственная, да и утопила бы меня в глубоком колодце. Не считалась бы ты, мать, с тем, что я высокого роста, сбросила б меня в воду с высокого моста. Не считалась бы ты, мать, с тем, что у меня тонкий стан, и утопила бы меня там, где бы я не достала дна. — Ред.