— Не пью я.

— Не такая уж это отрава, глоток отпить можно.

Халиль взял бутылку с еще влажным горлышком.

— Пусть это будет нашим прощальным ужином, племянничек.

— Куда же ты решил податься?

— Мне главное — отсюда уйти. Привяжи меня — все равно убегу. Золотом осыпь — не останусь. Хватит с меня! Куплю себе лошадь и займусь мелочной торговлей. Ты скажешь: вот счастье — мелочная торговля! А это, между прочим, дело прибыльное. Только лошаденку непременно надо завести, притом чалую, выносливую.

— А я бы вороную купил, — сказал Мухиттин. — Вороная, она повыносливей.

— Да что ты в лошадях понимаешь? С самым плевым делом не можешь управиться, а еще о лошадях судить берешься.

— Нет, Сулейман, лучше вороной лошади не найти. А чалая, она быстро зябнет.

— Ну и что? Можно попону потолще накинуть. Не слушай ты, племянник, этого болтуна, меня слушай. Я на этом деле собаку съел. Поторгую годок-другой, деньжат скоплю и куплю себе настоящий городской пиджак. Не знаю только, какого цвета. Посоветуй, племянник! Темносиний, что ли, а? Какой скажешь, такой и куплю.

— Я бы коричневый купил, — сказал Мухиттин, — или серый.

— Да ты отродясь не носил городского пиджака, а опять со своими советами лезешь. Я, говоря по правде, тоже не носил, зато на других видел. Ну так как, племянник, подойдет темно-синий?

— Подойдет.

— Вот и я так думаю.

— Темно-синий вроде бы ничего, только пыль к нему пристает, — заметил Мухиттин.

— Ну и пусть! Куплю щетку. Никакой цвет не сравнить с темно-синим! Еще шелковый платочек прикуплю, чтоб из кармашка высовывался. Потом серые туфли куплю. И обязательно чтобы со скрипом. Идешь себе по улице, а они вроде как тебе подпевают. Все останавливаются, глядят, по скрипу сразу узнают и говорят между собой: «Вон торговец Сулейман идет».

Мухиттин захохотал во всю глотку.

— Чего гогочешь? Не нравится, что ли? — сердито спросил Сулейман и схватил бутылку с таким видом, словно собирался запустить ею в Мухиттина. Тот невольно отпрянул.

Сулейман отхлебнул вина и продолжал:

— Так о чем я говорил, племянник? Ах да. К пиджаку еще нужны шаровары из черной саржи, и обязательно с вышивкой. Точь-в-точь такие, как у Дурмуш-аги. И зеркальцем непременно обзаведусь, маленьким, мне большого не надо. Вот тогда-то можно смело стучаться в любую дверь. Да, еще картуз надо Духами спрыснуть.

— А что, мыться больше не будешь? — спросил Мухиттин. — Про исподнее-то забыл.

— Можно и без исподнего обойтись, все равно его никто не видит, главное, чтоб сверху все прилично было. Помолчал бы лучше, только сбиваешь меня. Ну так вот, племянник, после этого стучись в любую дверь и говори: «По велению аллаха, по велению пророка прошу вашу дочь…» А там и думать больше не о чем. Все пойдет как по маслу. Стучись в любую дверь… «Счастье привалило нам, — скажут хозяева. — Сам торговец Сулейман сватается к нашей дочке. Радость-то какая!» Так и скажут… Еще бы, ведь тогда меня уже будут величать торговцем Сулейманом. Верно я говорю, племянник?

Мухиттин запел дурашливо:

Ниточка с катушки потянулась,

Куропаточка моя, Асья, улыбнулась…

— Я и твою Асью, и твою куропаточку… — обозлился Сулейман.

— А что? Петь, что ли, нельзя?!

— Тоже мне певец нашелся! Не обращай на него внимания, племянник. Разве он человек?! Меня слушай, одного меня, я один тебя люблю. Да, так про что это мы говорили? Про красавицу жену. Считай, что она моя. Тогда уж — эх! — Сулейману все будет нипочем. Ходить будет, как султан, шапка набекрень! Само собой, новая. Старую я, так и быть, Мухиттину подарю. Подарить? А, племянник? Будешь тогда ко мне в гости захаживать. К тому времени ты тоже женишься, и тоже на красивой. Неплохо, а? Чего ты сердитый такой? Может, мои разговоры не нравятся?

— Нравятся, дядя.

— Чего же ты скис? Может, я что не так сказал, может, обидел тебя?

— Да как вы могли меня обидеть?

— Почем я знаю? Всяк человек грешен. Все может быть, — сказал Сулейман и, запрокинув бутылку, стал с жадностью пить.

— Оставь немножко, — попросил Мухиттин.

— Убери лапу! — Сулейман ударил по руке потянувшегося к бутылке Мухиттина, помолчал, сердито покачал головой и, шумно вздохнув, сказал:

— Чую я, беда у тебя, племянник. Не молчи, расскажи, что случилось. Я ведь тебе дядя. Излей душу. Может, ты влюбился в кого? Так мы ее умыкнем. А если кто против тебя зло затаил, проучим негодяя как следует. Ну, говори же, кто тебя обидел?

— Не кричи так, дядя, хозяин услышит! — попросил Халиль.

— Ну и пусть слышит! Пускай он только явится! Я скажу ему пару теплых слов.

— Опомнись, Сулейман! — взмолился Мухиттин. — Уймись! Ведь без куска хлеба останемся!

— Кто не чтит хозяина, тот не чтит аллаха! — сказал Халиль.

— Не сердись, племянник, пойми — я тоже человек. Нет, видно, у меня другого выхода, бросать все надо, уходить! Ну и уйду! Уйду! Никто меня не удержит.

Неожиданно дверь приоткрылась и на пороге появился Дурмуш, старший сын хозяина. Мухиттин и Халиль вскочили на ноги. Сулейман силился встать, но словно прилип к полу и от досады едва не плакал. Опустив голову, он таращил глаза как баран. «Пропал, пропал я», — мелькнуло у него в голове. Он напрягся, но тело не слушалось, точно налитое свинцом. Сулейман судорожно глотнул слюну, сделал последнюю отчаянную попытку и, качаясь, кое-как приподнялся на дрожащих ногах. Облизнув губы, он смотрел на хозяйского сына, который застыл в дверях.

— Что тут за сборище? — рявкнул Дурмуш-ага.

Никто не проронил ни слова.

— Кто тут орал, как ишак?

Он подошел ближе и увидел у ног Сулеймана бутылку.

— Это ты драл глотку?

Сулейман уронил голову на грудь.

— До седин дожил, а ума-разума не набрался. Поглядишь на тебя — вроде бы человек, а на самом деле ишак ишаком. Где только тебя шайтан носил, когда аллах ум раздавал? Небось в это время дно бочки вылизывал? Что говорить, ростом и силой аллах тебя не обидел, а вот ума не дал ни капли! И ты тоже хорош, Мухиттин! Я тебе, скотина, что говорил?

— Ей-богу, ага, ей-богу, уговаривал я его, — запинаясь, бормотал Мухиттин. — Аллахом молил, да разве он послушает? Сколько ни твердил «хватит» — все попусту. Вот Халиль не даст соврать.

— Значит, не слушает?!

— Не слушает, ей-богу, не слушает!

Дурмуш-ага повернулся к Сулейману.

— Ты что же это, вздумал распоряжаться здесь, как у себя дома?! — закричал он и наотмашь хватил Сулеймана кулаком по лицу. Сулейман закусил губу и еще ниже опустил голову. Ага снова ударил Сулеймана, да так сильно, что у бедняги по лицу потекла кровь.

— Смотри у меня! — крикнул Дурмуш-ага, потом взглянул на Мухиттина и перевел взгляд на Халиля. — А ты когда заявился?

— Сегодня утром, ага.

— Не успел прийти, а уже безобразничаешь?

— Никак нет, ага.

— Молчи, пес паршивый! — гаркнул Дурмуш-ага и повернулся к Сулейману. — Раньше ты, скотина, такого себе не позволял!

Сулейман нервно теребил пальцы. По губе у него текла струйка крови. Глаза наполнились слезами. Его униженный и несчастный вид болью отозвался в сердце Халиля, и он едва сдерживал гнев.

— Не реви, не баба! — цыкнул на Сулеймана хозяйский сын. — Запомни: еще раз увижу такое — выгоню, как собаку! Слышишь?

Дурмуш-ага окинул всех троих взглядом и с важным видом покинул кухню.

Сулейман обнял Халиля:

— Будь я на твоем месте, племянник, непременно ушел бы отсюда. Сейчас же, сию минуту, сию секунду. Убежал бы без оглядки!

Он поднял с пола бутылку, допил вино и молча ушел.

— Сколько раз говорил ему: ага сердится, так он и слушать не желает, — забормотал Мухиттин.

Халиль вышел во двор и сел на камень у дверей. Голова у него раскалывалась, Вдали слышались громкие детские голоса. Из темноты вынырнул Дервиш.

— Что с тобой? — спросил он.

— Да так, ничего, дядя.

— Вижу, тошно тебе, да и у меня на душе муторно. Сходил вот в кофейню Сабри, чайку попил… Спать-то когда пойдешь?

Халиль поднялся.

— Да, пора уж запирать ворота.

В хлеву душно. От резкого запаха перехватывает дыхание. Запах навоза, прелой соломы и скотины удушливым смрадом окутал людей, сидящих вокруг убогого фонаря. Фонарь сплошь покрыт копотью, и от этого в хлеву кажется еще темней. Смутно вырисовываются стойла, мулы, лошади и жующие свою жвачку волы.

В темноте затрепетал огонек и тут же погас.

— Хыдыр! — крикнул Дервиш.

— Ну!

— Когда ты успел вернуться?

— Только что.

Дервиш с Халилем подошли к Хыдыру, долговязому мужчине с глубоко запавшими щеками. Он сидел на соломенном матрасе, поджав под себя ноги, и хрипло, учащенно дышал. От зажатой между костлявыми пальцами цигарки поднималась тонкая струйка дыма. Хыдыр закашлялся и виновато сказал:

— Простыл вроде бы.

Голос у него был низкий, приятный.

— Этот парень и есть Халиль? — спросил Хыдыр, указывая на Халиля пальцем.

— Он самый, — ответил Дервиш. — Только сегодня вернулся из армии.

Хыдыр дружелюбно улыбнулся, и они с Халилем крепко пожали друг другу руки.

— Рад видеть тебя, брат!

— Я тоже рад.

— Тебя здесь частенько вспоминали. И всегда добрым словом. Очень рад тебя видеть!

— Спасибо.

— Хыдыр — настоящий человек, — заметил Дервиш, — сердечный, другу душу готов отдать. Только горяч чересчур.

— Закуривай, брат. — Хыдыр протянул Халилю пачку сигарет. — Присаживайся. Да не надо снимать ботинки, не на ковер садишься.

Халиль сел рядом с Хыдыром.

— Завтра Сулейман едет на мельницу, — сказал Дервиш, обращаясь к Хыдыру.

— В Юзбаши?

— Да.

— Вот бы меня с собой прихватил!

— Я про то тебе и толкую.

— А кто еще поедет?

— Вроде бы Халиль.

— Я? — удивился Халиль. — Кто сказал?

— Старший ага распорядился, — объяснил Дервиш.

— Вот и хорошо, вместе съездим, — улыбнулся Хыдыр.

— Договорились, — ответил Халиль.

— Ох и натерпишься ты с той девушкой, Хыдыр, — сказал Дервиш.

— Уже натерпелся. Дальше некуда.

Дверь тихо отворилась, и вошел Али Осман. Ни на кого не глядя, он шагнул прямо к постели и завалился спать.

— Что же это ты, дядя Али? Ни привета, ни доброго слова?