— А, ты уже вернулся?

— Как видишь.

— Привез?

— А то как же! Если писарь Кятиб Хюсню-эфенди не врет, от этих семян все как рукой снимет.

— Чего это ты, Али Осман, скучный такой? — спросил Дервиш.

— А с чего мне веселым быть?! Ткни меня пальцем — и развалюсь. Все опостылело, жить неохота. Как ни старайся — все впустую!

— А ты, Али Осман, не принимай каждую мелочь к сердцу, не расстраивайся! Помни: где тонко — там и рвется!

— Уж все изорвалось, одни клочья остались? — Али Осман положил руки под голову и уставился в потолок.

Переглянувшись, мужчины отвели глаза. Все молчали и думали о своем. Один смотрел на стену, где колыхались огромные тени, другой — на потолочные балки или на оконные решетки. Было слышно, как жует свою жвачку скотина, как игриво лягают друг друга мулы, но все эти звуки, казалось, тонули в удушливом смраде. В тишине раздался голос Али Османа:

— Дорогой ты мой, не оставайся, уходи из этих мест. Не то пропадешь. В гяурскую [6] деревню, что ли, подайся, выучишься там грузовик водить.

— Дай-ка сигарету, — попросил Халиль Хыдыра.

Тот протянул ему пачку. Халиль взял сигарету и прикурил от своего же окурка.

К Али Осману подошел Дервиш и вполголоса проговорил:

— Не приставай к нему, Али Осман! Оставь парня в покое!

— Все во мне кипит, Дервиш, все нутро горит. Чую я, не уйдет Халиль — сгниет, как и мы. Жаль, совсем ведь еще молодой, сердце за него болит. Смолчал бы, да совесть не позволяет. Потому и говорю.

Халиль затянулся, опустил голову и уставился в землю. Снова воцарилось молчание. Свет фонаря стал совсем унылым и тусклым.

— Жалко мне тебя, Халиль, — продолжал Али Осман. — Придет день, когда спина твоя сгорбится, как у нас, и по утрам тебе невмоготу будет ее разогнуть. Вот тогда-то ты вспомнишь, что я тебе говорил, пожалеешь, что не послушался Али Османа. Камень будешь искать, чтобы размозжить об него свою голову, только не найдешь. Не губи свою молодость. Послушай меня, уходи отсюда, не бойся. А на нас не смотри. Мы люди конченые, сил у нас больше не осталось…

— Не береди парню душу, Али Осман, — остановил его Дервиш, — не мучай его, брат! Все образуется.

— Когда-нибудь сгинет эта Енидже, ох сгинет, превратится во вторую Маласчу, только совы здесь будут кричать.

В это время до них донесся крик ночной птицы.

— Сова… — прошептал Али Осман, широко раскрыв глаза.

— А ты, Халиль, иди спать. Вставать-то спозаранку. Иди, ложись, — тихо уговаривал Хыдыр.

Али Осман не унимался:

— Ну, слыхали? Вот послушайте, совы кричат! Совы, Халиль!

Халиль побрел в свой угол. К нему подошел Дервиш.

— Ну как тебе, мягко будет? Или еще соломы подбросить?

— Спасибо, дядя, и так хорошо!

Халиль разделся, повесил одежду на гвоздь и улегся, натянув на себя кусок мешковины, от которой чесалось тело, грудь кололи кое-где вылезшие соломинки.

— Совам достанутся эти края, совам! — твердил Али Осман.

Голова у Халиля стала тяжелой. Медленно, как погружается ведро в колодец, он погружался в сон, отдаляясь от стоявшего в хлеву смрада, возни скотины, тяжелого дыхания людей.

— Ни за что ни про что жизнь сгубили… — жаловался кто-то.

Чьи-то короткие всхлипывания, красная, как гранатовые цветы, пелена, дым, туман и где-то далеко приглушенный, едва слышный разговор:

— Ложись, родной мой, ложись. Все уже спят.

— Ты меня уважаешь, Али Осман? — Это был голос Сулеймана.

— Даже люблю, дорогой.

— Врешь!

— Ей-богу!

— Обман, обман, один обман кругом. Самую паршивую, чесоточную лошаденку дороже ценишь, чем меня. Никто меня не любит, никто. Даже собаки не любят. Обман, один обман кругом. Я и подохну, как лошадь, как мул, в хлеву подохну, — говорил Сулейман.

— Иди спать, дорогой!

— Правда, я скоро помру, Али Осман.

— Спаси тебя аллах!

— Помру, помру, подохну как собака. А ты, Али Осман, напиши на моем надгробном камне: «Здесь покоится Сулейман, бывший батрак Кадир-аги». А ниже допишешь: «Сулейман всю жизнь работал как лошадь — и подох, как лошадь». Так и напиши, Али Осман. Ох, Али Осман, ох!

— Сулейман, дорогой! Ну что ты болтаешь?!

— Помрем — никто и не всплакнет. Что мы за люди, Али Осман, если некому нас даже пожалеть? Хоть ты поплачь, Али Осман. Поплачешь, а?

— Сулейман!

Халиль наполовину проснулся, но еще лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к странным, повторяющимся через равные промежутки времени глухим ударам. Наконец он приоткрыл глаза и увидел, что Сулейман бьется головой о нары Али Османа, твердя:

— Ты знаешь, кто я такой, Али Осман?

— Ты Сулейман, а то кто же?

— Не то говоришь. Я самый что ни на есть последний дурак. Я собака, Али Осман, паршивая собака.

— Пожалей ты себя хоть немного!

— Швырнули нам кость: нате, грызите! Глодаем, грызем, а мяса ни крошки. Мясо хозяева сами сожрали. Потому что собаки мы, понимаешь, собаки! И жизнь у нас собачья. Вот оно что… Ну, теперь понял, кто я такой?

— Успокойся…

— Кто я такой, я тебя спрашиваю!

— Не надо, не надо, Сулейман!

— Нет, ты мне скажи, кто я такой.

— Собака ты, ну… собака.

— А чья я собака?

— Зачем ты так, Сулейман?

— Нет, ты скажи, чья я собака. Чья, а?

— Аллаха!

— А вот и нет. Я собака Кадир-аги.

Он еще неистовее стал биться головой о нары. Али Осман пытался ему помешать:

— Ну что ты зашелся, как дите малое!

Хыдыр лежал в постели и курил. Сулейман зарыдал, заметался, выкрикивая:

— Не трогайте меня, уйду я! Не желаю оставаться здесь, не желаю! Пустите же меня! Пустите!

Но Али Осман с Дервишем крепко держали Сулеймана.

— И зачем только он пьет, если не может? Дядя Али, дядя Дервиш, не трогайте его, ради аллаха! Дайте ему отлежаться.

— Пустите меня, не держите! — кричал Сулейман. — Опостылела мне жизнь, повеситься хочу!

— Да оставьте вы его в покое, — процедил Хыдыр. — Пусть вешается, раз ему так приспичило, а мы посмотрим.

— Сулейман, дорогой, успокойся! — твердил Али Осман.

— Плюнь ты на него, дядя Али, на эту скотину. Пусть валяется, — сказал Хыдыр. — А то носятся с ним, вот он и кобенится.

Чем крепче держали Сулеймана, тем яростней он вырывался. Наконец Хыдыр не выдержал и вскочил с постели.

— Сколько же терпеть такое? Каждый день одно и то же. Покоя нету от него. Эй, Сулейман! Слышишь, скотина! Вставай, безбожник! Поднимайся! Ну!

— Не трогайте меня! Уйду я! Не останусь здесь, — вопил Сулейман. — За что меня все бьют?

Оттеснив в сторону Али Османа и Дервиша, Хыдыр схватил Сулеймана за плечи и поволок к двери.

— Вот тебе, подлец, порог, а вот — дорога. Видишь дверь? Бьют тебя здесь, жить не дают? Ну и убирайся на все четыре стороны! Посмотрим, до чего ты докатишься, если и дальше будешь водку лакать. Вытряхивайся, живо!

— И уйду. Увидите! Все равно никого у меня нет. Все меня бьют. Зарежусь я!

Хыдыр выхватил из кармана кинжал с насаженной на острие пробкой и протянул Сулейману:

— Вот! Бери кинжал и режься! Ну, чего ждешь?

Сулейман покосился на кинжал.

— Бери! — крикнул Хыдыр и бросил ему кинжал.

Сулейман, скривив губы, разрыдался.

— Режь себя, гад! Убивай! — Хыдыр позеленел от гнева и задыхался. — Мало у нас своего горя, так еще ты навязался. Ей-богу, дядя Али, это ты его распустил, скотину эту. Ведь не младенец, до седин дожил. Кто хочет свою жизнь порешить, тот и так порешит, а болтать про то не станет. Кто задумал уйти, тот уйдет!.. Уйдет, как ушел Араб Сейфи. А этот трепач только и знает, что вино лакать да слюни распускать. Много я на своем веку повидал, а такого ублюдка ни разу не встречал. Давай, Сулейман, проваливай!

— Ни матери у меня нет, ни отца, — захныкал Сулейман.

— Цыц! — И Хыдыр ударил Сулеймана ногой в бок.

— Оставь его, Хыдыр, не надо! Жалко беднягу.

— А-а-а! Бьют! — кричал Сулейман. — Бьют!

— Вставай, слизняк! Вставай и иди дрыхнуть, а то, как теленка, прирежу!

Хыдыра трясло от злости, он поднял с пола кинжал.

— Долго еще дурака валять будешь? — крикнул он, схватил Сулеймана за руку, поднял с земли, а потом дал ему такого пинка, что тот снова свалился и стал поспешно отползать в сторону. Хыдыр еще раз пнул его ногой в бок. А Дервиш и Али Осман поволокли Сулеймана к койке.

На стенах подрагивали тени животных. Их мало-помалу поглощала отбрасываемая закопченным фонарем огромная тень, которая медленно расползалась во все стороны.

Халилю всегда нравился Хыдыр: и его манера держать себя, и даже то, как он курит. Хыдыр, переводя дух, вытирал со лба пот.

— Разве можно так? — ворчал Али Осман.

Хыдыр подошел к нему:

— Дядюшка Али! Я человек не злой. Если надо — жизни не пожалею для друга. Но разве дело то, что вытворяет Сулейман! Он всем уже осточертел. И без него тошно. У каждого — свое горе, свои заботы. А тут еще этот ноет и ноет. Может, ему так веселее — пить вино и слезы лить?!

Али Осман молча слушал Хыдыра.

Халиль лежал, уставившись на ласточкины гнезда. «Ласточки уже улетели», — подумал он, засыпая. Хыдыр взобрался на нары. Уснул и Али Осман. Постепенно сон одолел всех. Один только Дервиш бодрствовал: сегодня была его очередь приглядывать за скотиной.

У Дервиша зачесалась спина, и он поскреб ее, думая, как было бы хорошо, если бы ему почесала спину мягкая женская рука. Дом, жена, дети… Несбыточная мечта! Тоскливо становится на душе.

— Дети… жена… дом… — произносит Дервиш вслух, и лицо его на мгновение озаряет улыбка. Он тяжело вздыхает, вспоминая, как в далекой деревне восточной Анатолии в последний раз целовал руки матери и отцу, прежде чем отправиться в далекий путь. Мать, отец, родные… С какой надеждой он ехал сюда!

Каждый раз с наступлением осени ему начинает казаться, что он вот-вот вернется домой. Он прикидывает, что надо купить, представляет, как его встретят, видит каменистую землю у дома, выросших, а может, уже обзаведшихся собственными семьями детей, которых он так давно оставил. Но с тех пор миновала не одна осень, а Дервиш… Почему именно осенью тоска по родным местам так жжет его сердце, сладкой болью разливается по телу? Почему в осеннюю пору его так волнует пение птиц?