— Спасибо, Сабри-ага. Прими с благодарностью, — сказал Халиль, протягивая Сабри пистолет.

Сабри удержал руку Халиля:

— Слушай, Халиль, коня, жену и оружие никому, как известно, не доверяют. И все же подержи эту штуку пока у себя. Мало ли что может случиться. Бывает, оружие помогает лучше самого близкого друга.

Халиль в нерешительности молчал.

— Бери! — настаивал Сабри. — Может, и пригодится. От подлецов всего можно ждать. Думаешь, они отказались от своих намерений? Я тебе и запасные обоймы дам. Носи пока пистолет при себе.

— Спасибо, Сабри-ага, спасибо!

— Ну вот, так бы сразу. Эти подлецы весь день прождали тебя в моей лавке. Сабри, сказал я себе, они замышляют недоброе против Халиля. Надо его предупредить. А в это время ты, как нарочно, возьми да и заявись! Я тебе глазами знаки делаю, чтобы дальше ехал, а ты не понимаешь. Ну да ладно. Главное, чтобы больше такое не повторилось. Не напрасно говорят: кровь, которой суждено пролиться, в жилах не задержится.

Сабри положил руку Халилю на плечо, и они зашагали в лавку. Вдруг Халиль остановился.

— Слушай, — сказал он, — я ведь про свою повозку забыл.

Напуганные стрельбой лошади стояли на самом краю деревни.

— Ишь куда, бессовестные, забрались! Я мигом за ними сбегаю, Сабри-ага, ладно?

— Ладно, брат, ладно.

Халиль глянул на пистолет. Сабри дружески хлопнул Халиля по плечу и улыбнулся.

— Не стесняйся! Пользуйся, как своим собственным. А в дороге не зевай!

— Спасибо, Сабри-ага! Ей-богу, не так-то легко им убить меня, — сказал Халиль и с пистолетом в руке побежал за повозкой.

Вскоре о происшествии узнали и на озере Катыр. Спустился вечер, батраки вернулись к своим палаткам и, кольцом окружив Али Османа, с любопытством и тревогой слушали его рассказ.

— Бандюги с двух сторон насели на Халиля. Такую пальбу открыли, такую пальбу! Ему, бедняге, с трудом удалось спрятаться в яме. А у этих подлецов — у одного ружье в руке, у другого — наган. Сабри подумал: "Все, теперь они прикончат парня". Тогда-то он и бросил Халилю свой пистолет. А бандиты все стреляют и стреляют. Под таким огнем и головы не поднимешь. А Халиль все равно из ямы высунулся. "Вот тебе!" — и всадил в одного пулю. "А это тебе!" — и всадил пулю в другого. Те кинулись к своим лошадям: они ведь на лошадях прискакали и лошадей оставили в канаве, за виноградником Мехмед-аги. Камбер там был и видел, как они дали деру. Халиль у нас настоящий герой! В бегство обратил подлецов. А как он их искалечил! Кровь ручьем текла.

— Пошли аллах ему здоровья! — воскликнул Кямиль.

— Так-то так, — сказал Алтындыш, — но вы ведь знаете, что такое кровная месть. Эти люди не оставят Халиля в покое. Рано или поздно убьют.

— Даже не поцарапают, — заявил Али Осман. — Теперь у Халиля пистолет за поясом. Он один против целой банды выстоит.

— Молодец, Халиль! Не парень, а орел! Настоящий герой! — возбужденно твердил Длинный Махмуд.

— Что и говорить! — подтвердил Алтындыш. — Орла видно по полету. Как он лошадей гонит! Как ветер, мчится! Недаром же его прозвали Гяуром.

Эмине в это время что-то варила возле палатки, жадно прислушиваясь к разговору мужчин. Чем больше хвалили Халиля, тем больше гордилась им Эмине… Ветер шевелил пыльные листья хлопчатника. Пахло созревшим хлопком, чертополохом. Из печек шел дым, уходил вверх и скапливался над палатками темным облаком.

— Вот увидите, рано утром Халиль уже будет здесь, — сказал Алтындыш.

— Соображать надо, Алтындыш! — возразил Кямиль. — Ты что, голову на солнце перегрел? Как он может к утру быть здесь, если выехал нынче под вечер?

— Вот увидите, к утру будет здесь. Хочешь, побьемся об заклад?

— Значит, по-твоему, Халиль будет здесь до восхода солнца?

— Да, Кямиль-ага. Солнце еще не взойдет, а он уже здесь будет. Не приедет — куплю тебе кило суджука[35]. Приедет — ты мне купишь, договорились?

— Идет! Но знаешь пословицу? Кто пловом пренебрегает, пусть ложку сломает!

— Ей-богу приедет, — заявил Али Осман.

— Парень этот погубит себя, — заговорил Длинный Махмуд. — Думаете, легко за ночь такой путь проделать? Но я знаю Халиля — он непременно приедет. Вот увидите, спор выиграет Алтындыш. А кончится все это тем, что парень здоровье потеряет. Так и со мной было когда-то. День и ночь работал, чтобы похвалу услышать. Только пустое все это. Лишился Махмуд ноги, и никому до него дела нет. Пусть хоть с голоду помирает. Вышвырнули вон — и все. То же самое ждет и Халиля. Искалечит себя — и выгонят его в шею. И тогда даже аллах забудет о нем, потому что у аллаха и без того полно дел, некогда ему возиться с каким-то там батраком. Плохо кончит Халиль, ой как плохо!

— А чего еще в деревне ждать, Махмуд? — сказал Кямиль. — Халиль отличный возница. Я ахнул, когда увидел, как он грузит солому. Ни отдыха не знает, ни передышки. Круглые сутки работает. По-моему, какое-то горе у парня, вот он и работает день и ночь, чтобы о горе своем забыть. Верно я говорю, Али Осман?

— Не знаю, — ответил Али Осман вставая. — Ну, я пошел на гумно.

Проводив глазами Али Османа, Кямиль заметил:

— У Халиля какое-то горе, это уж точно. Какое — Али Осман знает, да только молчит. Видали, как убежал?

— Что у Халиля может быть за горе, Кямиль-ага? — спросил Алтындыш. — Он молодой, силы есть, на здоровье не жалуется…

— Не говори. У молодых тоже бывает горе.

— Так оно или не так — не знаю. Знаю только, что в деревне работе нет конца, знай гни спину. Так оно было, так и будет.

— Верно, — подтвердил Кямиль. — Беда, если человек без поддержки остался, без помощи! Вы посмотрите на родителей Кель Хасана! Оставил он их, несчастных, а сам уехал. И никого у них нет в целом свете. Думаете, легко им, старым, работать? Счастье еще, что в нашей деревне добрые люди не перевелись, соседа могут уважить. Кто им похлебки пошлет, как прошлую зиму, кто — кусок хлеба. Кое-как перебились горемыки.

— И опять-таки, — вставил Длинный Махмуд, — все доброе, все хорошее идет от простого, неимущего люда. Дал ли этим беднягам что-нибудь хоть один из хозяев? Не дал. Наши богатеи на Кель Хасана зло затаили за то, что он ушел из деревни.

— Да, нынешние хозяева еще почище прежних, — сказал Алтындыш. — Будь на то их воля, заставили бы нас задарма работать. Так что или уходить надо, пытать счастье в других местах, или же оставаться здесь и терпеливо ждать смерти.

— Выходит, либо надо жить по старинке, либо уехать из этих краев, это ты хотел сказать? — спросил Длинный Махмуд.

— Слыхали, друзья, — вступил в разговор Телли Ибрагим. — В гяурской деревне Салих-ага заимел какую-то новую машину для мотыжения. Ее тянет трактор на резиновых колесах. Так у этой машины пятнадцать мотыг, сразу пятнадцать человек заменяет.

— Да, — вздохнул Кямиль, — доконает нас эта машина. По миру пустит.

— Зачем далеко ходить за примером? Хасан-ага купил повозку, которую тоже тянет трактор на резиновых колесах, и возницы остались без работы. Раз эта повозка заменяет пять обычных телег, сам подумай, к чему дело идет, — продолжал Телли Ибрагим.

— Словом, друзья, — сказал Алтындыш, — все на стороне богатеев, ей-богу, даже аллах. Нам остается одно: уходить отсюда! Никто в этом мире о нас не позаботится.

— У того Салих-аги, — вспомнил Длинный Махмуд, — и впрямь гяурская голова. Он, подлец, учился, учился и чему только не выучился! Да вдобавок жена у него англичанка.

— С нее все и началось, с англичанки, — кивнул Алтындыш. — Не купи Салих-ага трактор, никто его сроду не купил бы. Трактор — нам первейший враг, а хозяину — первейший друг. В общем, в путь-дорожку собираться надо. Тому трактору, что ползает на широких цепях, здесь делать нечего, а этот, на резиновых колесах, другое дело. Вот он-то и лишит нас куска хлеба.

— Да-а! — протянул Кямиль. — Слыхал я, что и наш хозяин собирается покупать трактор на резиновых колесах. Не могу, говорит, отставать от братьев!

— Появятся в нашей деревне три таких трактора, и тогда хоть плачь. И без того живем впроголодь.

— Работая на других, себя не прокормишь! Нынче сыт, завтра голоден, — сказал Алтындыш.

— А я, брат, вот что думаю, — заговорил Длинный Махмуд. — Настанет день, и Енидже превратится в Маласчу. Попомните мои слова. Уже сейчас народ бежит. А что будет, когда у каждого хозяина появится трактор! Хозяин скажет тогда: трактора — ко мне, крестьяне — прочь! Вот когда начнется светопреставление. Разве станет плясать голодный медведь? Кто не сможет себя прокормить, тот, конечно, уйдет.

— Я осенью собираюсь, — признался Алтындыш. — Виделся я с детьми Аджема. Ей-богу, прекрасно устроились. Сыновья на заводе работают, их жены — на табачной фабрике. Бабушки за внучатами ходят, стряпают. Наконец-то, говорят, мы свободно вздохнули. Вот и я перееду, на завод поступлю. Здесь ведь не жизнь — мучение. Весной два месяца мотыжим, осенью месяц собираем хлопок, а остальное время хоть в потолок плюй. За три месяца столько не заработаешь, чтобы прокормиться. У крестьянина желудок не такой, как у городского жителя. Горожанину два ломтика хлеба — и он сыт. А нашего брата не так-то легко досыта накормить: желудки у нас больно велики.

— Да, — покачал головой Длинный Махмуд. — Три месяца работы не прокормят.

— Погодите, дорогие мои, — сказал Кямиль. — Пока ведь у нас в деревне нет трактора на резиновых колесах, чего же тревогу бить?

— Как же это нет?! — возразил Алтындыш. — У Мехмед-аги есть, и у Хасан-аги тоже. Да и Кадир-ага собирается купить.

— А ведь сколько народу раньше работало на Сырры-агу! — с грустью вспомнил Телли Ибрагим. — Мы и пахали на мулах, мы и хлеб жали серпами, а молотили вручную. Потом появился трактор и все вверх ногами перевернул. Ну а теперь еще на нашу голову свалился этот, на резиновых колесах. У хозяев дела идут в гору, а на нас что ни день, то новый камень валится. Все, Кямиль-ага, против нас оборачивается. Чем лучше живется хозяевам, тем больше мы гнем спину. До прошлого года никто и не думал уходить из деревни. Говоря откровенно, мы даже осуждали Кель Хасана. А сейчас? Сейчас нам самим ничего не остается, как тоже уйти в город. Или же в какую-нибудь другую деревню, где мало машин и много работы…