Еще на заре каждая семья выставила свои пожитки у порога. Только было подумала Эмине, кто за ними приедет, как у ворот послышался голос Али Османа.
— Селям алейкюм!
— Алейкюм селям! — ответил Махмуд. — Ну что вы за друзья! Без дела и не вспомните о нас.
— Что правда, то правда. Ни дружбы у нас не осталось, ни теплоты человеческой, как дохлые стали, совсем дохлые.
На телегу погрузили тюки, мешки, посуду.
— Ну, ни пуха ни пера, Али Осман! Поехали, брат! — сказал Махмуд.
— А где же Азиме? — спросил Али Осман.
— Не собралась еще. Потом приедет. Трогай.
— Ладно, — ответил Али Осман и кольнул волов стрекалом.
Впервые за целый год Эмине снова увидела улицы, фасады домов, стены. Ей казалось, что лица женщин и детей сияют. Девушка то радовалась, то грустила, то стыдилась, то жалела самое себя.
Волы еле тащились. Махмуд свернул цигарку и протянул ее Али Осману.
— До чего же быстро летит время, а, Али Осман?
— И не говори! Жизнь наша, как дорога, незаметно пролетела. У тебя хоть свой очаг, свой угол есть. А у меня и этого нет.
— Не знали мы, Али Осман, цену нашей жизни! Только сейчас и понимаешь, что всю ее мы на навозной куче прожили.
Они хмуро курили свои цигарки, а встречаясь взглядами, покачивали головой.
— Это точно: на навозной куче.
Звеня колокольчиками, навстречу им неслась двуконная повозка, она быстро приближалась.
— Кто это, Али Осман? — спросил Махмуд.
— Халиль.
— Да ну?
По мере приближения повозки все отчетливее виднелось лицо Халиля. Он стоял во весь рост и подстегивал лошадей.
— В самом деле Халиль, — удивленно воскликнул Махмуд.
Подъехав поближе, Халиль осадил взмыленных лошадей.
— Селям алейкюм!
— Алейкюм селям!
Разукрашенная повозка, нарядные лошади, кнут с ременными кистями — Эмине не могла оторвать глаз. За то время, что Эмине его не видела, Халиль возмужал, стал еще красивее. Теперь у него были густые усы.
— Ну и отменные у тебя лошади! — сказал Махмуд.
— Они молодые еще, дядя Махмуд, необъезженные. Лягаются, бесстыжие.
Халиль был по-прежнему дорог Эмине, по-прежнему волновал ее сердце.
— Слушай, Али Осман, а Халиль стал парнем хоть куда! — заметил Махмуд, когда Халиль отъехал.
— О чем ты говоришь, Махмуд? Прошлой осенью Халиль всех юрегирских возниц обставил. Притом без помощника. Страху нагнал на знаменитых возниц из Ой-маклы. А хозяин кофейни "Колокольчик", тот прямо дрожит, как услышит звон бубенцов Халиля. "Опять беда на наши головы", — говорит. Словом, Халиля здорово побаиваются.
— Да ну! Мне говорили, а я не верил.
— А прозвище у него какое! Гяур Халиль.
— Ну и ну! Гяур Халиль, значит.
— Да, Гяур Халиль.
— Вот это да! Еще недавно малявкой был и все время мерз. В хлеву забьется, бывало, в угол, съежится и зубами стучит. Недаром говорят: живучего и аллах бережет.
— А нынче каким стал? Дурмуш-ага, говорят, души в нем не чает. То молодцом назовет, то скажет: "Ты самый верный мой человек". Помнишь, когда-то Кадир-ага и к тебе так относился. А у Халиля прямо дух спирает от гордости. Вот он и усердствует. Работает за пятерых, себя не жалеет.
— Точь-в-точь как я, бывало, — гордо выпятив грудь, сказал Махмуд.
— Это верно.
— Значит, не жалеет себя Халиль, говоришь, как я не жалел?
— Не жалеет, Махмуд! Халиль, говорю я ему, ты не очень-то верь их словам. А он и слушать не желает.
— Это все молодость, Али Осман. Она ни совета не признает, ни дороги. Кровь в нем бродит. А когда у человека кровь бродит, он никого не слушает. Потом раскается…
— Да только поздно будет.
Крестьяне, прибывшие до них, уже успели подготовить участок для палаток; собрать с него хлопок, расчистить. Сын сторожа Мусы, Али, устанавливал палатку для Мустафы, отца Кель Хасана. Держась одной рукой за поясницу, Мустафа подметал площадку, а жена его складывала очаг.
— Готово! — объявил Али. — Все в порядке!
— Спасибо. Да не пошлет тебе аллах горя! — поблагодарил Мустафа.
— Я, дядя Мустафа, всегда готов вам помочь. На земле, на воде, в беде и в еде, словом — везде. Вы только позовите, Али для вас реку остановит.
Мустафа засмеялся.
— Спасибо тебе, Али, на добром слове!
В это время показалась телега, и из нее выпрыгнула Эмине. Обрадованный Али поспешил к девушке.
— Добро пожаловать всем вам, дядя Махмуд!
— И мы, сынок Али, рады тебя видеть.
Али помог Махмуду сойти с телеги. Пока Али Осман сбрасывал на землю тюки и мешки, Вели возился с волами.
— Где собираетесь ставить палатку, дядя Махмуд? — спросил Али.
— Не знаю, Али. А где лучше?
— Давайте там разобьем. — Али показал на еще не занятое место у дороги.
— Да это же обочина, пылищи полно. Лучше вон там, сбоку.
— Давайте там. Сейчас разобьем.
Первым делом собрали хлопок, повыдергали кусты хлопчатника, затем Али мотыгой вырыл ямки для столбиков…
Послышался звон колокольчиков. Это катила двуконка Халиля. Дети с радостным криком: "Едет, Гяур Халиль едет!" — кинулись ему навстречу.
Глядя, как мчится Халиль, Махмуд вспомнил былые времена. "С ветерком летит, орел, с ветерком!"
Халиль въехал на поле и резко осадил лошадей, мигом разгрузил повозку и снова умчался. Вслед за ним с шумом и гамом побежала детвора.
Телеги все подъезжали и подъезжали. Вечерело. Установив палатку, Али помогал Эмине складывать очаг. Снова послышался звон колокольчиков, и дети снова зашумели, кинулись бежать навстречу двуконке. На этот раз Халиль привез Азиме. У нее был такой вид, словно она только что чудом спаслась от гибели.
— Слава аллаху, живыми добрались! — проворчала она.
Халиль быстро сгрузил вещи Алтындыша, соскочил с повозки, напился из бочки, набрав воду в пригоршню, вытер о штаны руку. Заметив Али рядом с Эмине, остановил на них короткий, пристальный взгляд. Затем резко обернулся и, вскочив на повозку, щелкнул кнутом:
— Ну, трогайте!
Звякнули колокольчики, зашумела детвора. Повозка покатилась, оставляя за собой облако пыли.
— Парень и себя загонит, и лошадей! — заметил Махмуд. — Сколько раз он уже успел обернуться!
Эмине смотрела Халилю вслед.
— Ну и прыткий же он! — сказала Азиме. — За какие-нибудь две минуты все пожитки Алтындыша погрузил. А лошадей так гнал, бессовестный, что у меня душа в пятки ушла. Будто спешил доставить султану голову казненного.
Эмине, грустно понурив голову, медленно вернулась к очагу. От взгляда Али это не ускользнуло. "А правду говорили, что Эмине вздыхает по Халилю", — подумал он.
Стало смеркаться. На столбах возле палаток зажгли керосиновые фонари. В этот теплый, мягкий вечер в воздухе разливался запах земли, запах хлопка, запах масла и плыл над людьми, скотиной, насекомыми, полем…
Откуда-то появился Кямиль и крикнул:
— Эй, люди! Слушайте меня!
Женщины, мужчины, дети — все высыпали из палаток.
— Люди! — продолжал Кямиль. — Все мы, в общем-то, устроились. Так когда приступим к сбору: завтра или послезавтра?
— Завтра! Завтра! — послышались голоса.
— Мы, брат, — сказал Алтындыш, — приехали сюда работать, а не веселиться. Зачем день терять?
Жена Кавалджи Хасана — Фатьма ударила в дюмбелек [32] и вышла на середину.
Дождь течет с палатки ручейком,
Не дай бог остаться должником.
Люди захлопали в ладоши, стали подпевать.
— Молодка Азиме! Выходи-ка, покажи, как ты пляшешь! — шутил Кямиль.
Все рассмеялись.
— А чтоб тебе аллах добра послал, Кямиль-ага! Видел ты хоть раз, чтобы я плясала?
— Ну и что с того, что не видел! А сейчас посмотрю! Прислонившись к столбу, Али наблюдал за веселившимися, то и дело поглядывая на Эмине.
2С выходом крестьян на сбор хлопка деревня опустела, двери и окна домов были крепко заперты. Оставшиеся без хозяев собаки блуждали по улицам, а в самый зной дремали у стен. Стало тихо, безлюдно. Не опустели только дома богачей.
Лавочник Сабри валялся на тахте, обливаясь потом, дремал. Ему лень было даже шевелить рукой, покоившейся на волосатой груди.
Наконец он все же не выдержал и отогнал досаждавших ему мух. Куда деваться от скуки? Он приподнялся, глянул в открытую дверь. Все то же: желтый свет, желтая дорога. Сабри почесал грудь, свернул цигарку, закурил. Густой дым поплыл по лавке-кофейне. Сабри встал, взял ведро с водой, побрызгал пол. Запахло влажной землей. Набирая пригоршнями воду, он несколько раз плеснул себе на лицо, вытер руку о полу минтана [33] и снова сел на тахту.
Некоторое время он неподвижно сидел, потом, тяжко вздохнув, на лету поймал муху и раздавил ее.
— Ну что, доигралась?
Затем мухобойкой собственной конструкции он убил несколько мух, положил их в спичечный коробок и сделал соответствующее количество отметок на грифельной доске.
— Ну, мушиная орда! Самые страшные наши мучители — это мухи и хозяева. И от тех, и от других больше всего напастей.
Постепенно угомонившись, мухи пристроились на потолке и на стенах у самого потолка.
— Провести меня решили, паршивцы? Сейчас я вам покажу! Думаете, не доберусь до вас?
Сабри взял стул, поставил на стол, взобрался на него, покончил еще с несколькими мухами, но, когда захотел дотянуться до остальных и встал на цыпочки, стул зашатался, и Сабри потерял равновесие. Он упал, угодив на край одного из столов, и покатился к дверям. Придя в себя, Сабри пустил в ход всю отборную ругань, какую только знал. Вдруг у порога он заметил ноги в башмаках на резиновой подошве, до того запыленных, что определить их цвет не представлялось возможным. Продолжая лежать, Сабри поднял глаза и увидел перед собой незнакомца с заросшим, обветренным, потным лицом и рыжими усами. Сабри поднялся. Мужчина, на вид ему можно было дать лет тридцать пять — сорок, молчал, пристально глядя на Сабри зловеще поблескивающими глазами.
— Тебе, земляк, кого надо? — спросил Сабри.
Мужчина посмотрел на перевернутые столы и стулья, заглянул в спичечный коробок с мухами.
— Спать, проклятые, не дают, — объяснил Сабри. — Их у нас прямо тучи. А в ваших краях много мух?