В этот день, как и в другие дни, наступил вечер. Он был ясным и тихим. Все уже знали о случившемся — не знал только Халиль. Он недавно вернулся на телеге с поля и теперь распрягал мулов.

Управившись с делами, Халиль вымыл руки и ноги, освежил водой побритое накануне лицо. Как всегда в это время, взобрался на крышу хлева и прилег на постель.

Появился Али Осман. Принес на всех похлебку. Пришел и Сулейман, а вслед за ним — Дервиш. Все они избегали смотреть на Халиля. Молча уселись вокруг миски. Подошел и Халиль. Накрошил хлеба в похлебку. Так и поужинали, не произнеся ни слова.

— Благодарение всевышнему! — произнес Халиль, отодвинул миску и встал.

После ужина все легли и принялись дымить цигарками. Халиль сел на краю крыши и молча смотрел на улицу. Али Осман шептался с Сулейманом. Когда Дервиш принес оставшийся с обеда айран, они опять стали шептаться. Халиль обернулся, посмотрел на них, и они сразу притихли.

— Что, дядя? Случилось что-нибудь?

Али Осман уже собрался заговорить, но придержал язык и посмотрел на товарищей. Те отвернулись.

Халиля разобрало любопытство.

— Что это вы все шепчетесь? Что-то скрываете от меня? Говорите, что случилось.

— Нынче много чего случилось. Много…

— Что же вы молчите? Говорите же.

Али Осман перевел взгляд на Дервиша.

— Ты лучше знаешь, Дервиш. Ты и расскажи. Халиль вопросительно поглядел на Дервиша.

— Шакал Омар Селима убил! — выпалил Дервиш.

Халиль вскочил.

— Да ты что? Как же это случилось?

— Утром убил его. Задушил. Ну и его самого, Халиль, тоже убили. Спалили заживо.

— И Халиме спалили. Сожгли несчастную.

— Да ты что говоришь!

— Собственными глазами видел. Она вся в огне была, все на ней горело. Кричала страшным голосом, потом кинулась к колодцу. Но никто уже ей не мог помочь. Свалилась у колодца, стонет, вся корчится в судорогах, по земле катается, словно прирезанная курица. Так до самого конца и корчилась, пока дух не испустила, прямо у всех на глазах.

— Что вы говорите?! — Халиль был потрясен.

— Так до конца и билась в судорогах, — повторил Дервиш.

— И кто же это ее так?

— Сын Хасан-аги — Дурду… Потом пришли жандармы, но Дурду уже и след простыл. Сейчас его разыскивают.

Али Осман сокрушенно покачал головой.

— Много чего произошло, дорогой, много. Людей понаехало, власти прикатили на джипах.

— Понаехать-то понаехало, да только никто и слова не сказал Хасан-аге, — продолжал Дервиш. — А людям строго-настрого велено молчать, будто они ничего не знают.

— Так вышло, Халиль, будто Хасан-ага не виноват. А ведь все это он затеял. Вот какие дела!

— Собака собаке на хвост не наступит, а тут вон что сделали!

— Ладно, — сказал Халиль. — А с чего все началось? За что Омар задушил Селима? Из-за Халиме?

Али Осман запнулся. Все переглянулись.

— Видишь ли, Халиль, — начал было Али Осман, но тут же осекся. — Нет, не могу я этого сказать. — Он встал и по лестнице спустился с крыши.

— Из-за Эмине все началось! — выговорил наконец Дервиш и испуганно посмотрел на Халиля.

Халиль торопливо, словно стараясь отогнать неизбежное, спросил:

— А с Эмине что случилось?

— Селим… — Дервиш не смог договорить.

Остальное рассказал Сулейман. Говорил он медленно, часто делая паузы, обдумывая каждое слово. Эмине, сказал он, увезли в Адану. Мать мотыгой пробила ей голову. И теперь неизвестно, выживет ли девушка.

Халиль не понимал, отказывался понимать эти больно хлеставшие его слова. Он чувствовал только злость. Эмине опять представлялась ему безобразной, все в ней вызывало в Халиле неприязнь, близкую к ненависти: и то, как недавно она взмахивала мотыгой, и ее старый платок, и грязные длинные пальцы с чернотой под ногтями, и серая от пыли тонкая шея, и, наконец, ее назойливые заигрывания. А потом Халиль представил себе девушку в объятиях Селима, ее взгляд, полуоткрытый рот, прищуренные глаза, и все это он соединил воедино — в образе проститутки, которая привычно опускается на ложе и зовет: "Иди сюда, котик!"

— Азиме, — между тем говорил Дервиш, — так ее избила, что живого места на ней не осталось.

— Эмине спала, — добавил Сулейман.

Халиль тихонько поднялся, посмотрел на товарищей так, словно стыдился их, и, опустив голову, направился к лестнице.

— Халиль! Ты куда, племянник? — спросил Дервиш.

— Оставь его! — вмешался Сулейман. — Не трогай парня! Пусть идет!

Халиль бесцельно бредет неведомо куда. Над головой простирается усеянное звездами небо, под усталыми ногами — земля, мягкая, прохладная земля. Ступишь — и нога отдыхает. Сердце Халиля опустошено, весь мир для него — пустота, бесчувственная, беспорядочная, утратившая всякую ценность. Эта опустошенность порождена чувством отчаяния, одиночеством, крушением всех надежд. И в пустоте этой только двое: Эмине и спасающийся от нее бегством Халиль, Кто знает, куда приведет его это бегство, эта тянущаяся в ночь узкая дорога?..

Халиль открыл глаза: он среди каких-то развалин. Ноют кости. Лицо обросло щетиной. Не хочется думать. У поломанной двери валяются окурки. Рядом — скомканная сигаретная пачка, Халиль проводит рукой по лицу. Когда же он успел так обрасти? Сколько дней он не брился? В голове роятся обрывки мыслей, смутные догадки, предположения, они сменяют друг друга так быстро, что невозможно в них разобраться. Халиль хочет встать, но нет сил. Все тело болит, кости ноют, будто его избили. Халиль оглядывается по сторонам: на фоне неба виднеются две потолочные балки, сбоку — разбитое окно, из окна видны большие пустые дома, ставшие владениями полчищ голубей, и деревья, а дальше сплошные развалины. Развалины… Халиль не сразу понял, где он находится. Возле домов на всех улицах густо растут лопухи и высокая трава с неприятным запахом. Неужели это Енидже! Что с ней случилось? Вот здесь стоял дом Омара Шакала. Его сожгли. Усадьбу хозяина разрушили. И все дома разрушили. Халиль вспомнил об Эмине. "Ох, Эмине, все из-за тебя! Значит, на тебе одной держалась Енидже, а мы не знали. Значит, на тебе одной держался мир, а мы не замечали. Вот во что превратилась из-за тебя Енидже!"

Куда ни глянь — всюду руины, все наполнено тоской и болью. Халиль встает и подходит к разрушенной стене. Над ним, шурша крыльями, пролетает стая голубей. Вокруг — ни души. На всем печать мертвого одиночества. И Халиль уже не тот, что был. Глаза запали, лицо покрылось желтизной, свойственной людям, которые часто плачут и всегда чего-то боятся. Халилю кажется, будто он пробуждается ото сна. Сбросив с себя сонное оцепенение, он снова осматривается.

— Так ведь это не Енидже! — произносит он. — Это Маласча! Маласча!

Перед глазами Халиля оживает все слышанное о Маласче, и душу холодит страх. Почти все хибарки сровнялись с землей, только большие дома еще кое-как держатся. Да и то крыши, балки и стены наполовину разрушены. Рядом ручеек. Он еле слышно журчит, словно тихонько рассказывает страшную историю Маласчи.

— Так будет и с Енидже!

Сколько раз Халиль думал о том, что Енидже пустеет, что люди постепенно покидают ее! Сколько раз думал он о заброшенных домах и пустующих улицах! Но никогда раньше мысль об этом не терзала, не пугала Халиля так, как теперь.

— Значит, и Енидже ждет такая же участь? Значит, и ее дома превратятся в руины?

Халиль подумал об Эмине, подумал о Енидже, подумал о будущем и, не сдержавшись, заплакал. Он бил кулаком землю и плакал, бил землю и плакал, плакал.