Эмине была вся в крови. Лицо ее стало неузнаваемым. Несколько человек схватили Азиме.

— Не трогайте меня! Пустите! Эта шлюха опозорила нас. Девка взбесилась и осрамила отца. Дом наш сгубила, всю семью обесчестила!

— Люди! Да он же помер! Помер! — в ужасе закричал Кямиль.

— Помер?! — переспросил Омар и, посмотрев на Селима, вскинул кулаки и потряс ими в воздухе. — И поделом ему, Кямиль-ага, и поделом! Этот гад испортил Эмине, он и мою Халиме испортил. Слышите, люди? Этот подлец жизнь им искалечил! Что же, значит, за кусок хлеба человек честью своей им платить должен? За кусок хлеба! Бедняк для них — нищий, за кусок хлеба все стерпит… Да, я убил его! И правильно сделал! Оживет — снова убью! Спящего даже змея не тронет, мимо проползет. Даже змея. А этот мерзавец спящую обесчестил, спящую! И мою жену обесчестил, когда она спала!

Не зная, что делать, народ в страхе смотрел на Омара. Только Азиме била себя по коленям и причитала.

Вдруг Омар тряхнул головой и шагнул вперед — все расступились перед ним, а он кинулся бежать в деревню.

— Халиме-е! Халиме-е-е! Я убил его, Халиме! Убил! Я отомстил ему, я рассчитался с ним, Халиме! Я убил его… Убил!.. Убил!..

Слова Омара эхом отзывались в ушах людей, стучали в сердцах, вызывали слезы сочувствия.

Ремзи стоял над Эмине и плакал.

— Эй, парни! — крикнула Султан. — Отнесите Эмине в деревню, а то бедняжка, того и гляди, душу отдаст. Ей-богу, еще помрет здесь.

Из толпы вышел бледный Али. Его била дрожь. Он поднял Эмине и понес в деревню.

— Эмине! Эмине! Не бойся, дорогая! — повторял он. Следом шла Азиме, она плакала и руками била себя по коленям. За ними толпой повалили крестьяне. Им наперерез кинулся Кямиль:

— Люди, куда вы? Остановитесь! Не засчитают день, платить не будут. А за уход с работы, ей-богу, хлопот не оберетесь!

Кое-кто, послушавшись Кямиля, остался, остальные, что-то сердито буркнув, ушли.

Азиме причитала:

— У-У, сука поганая! Взбесилась девка! Как я теперь людям в глаза смотреть буду? Как из дому выйду? Что отцу скажу? Чтоб тебе околеть, шлюхе проклятой.

— Успокойся, Азиме, замолчи, сестра! — пытался унять ее Телли Ибрагим. — Что было, того не вернешь. Говорят же тебе, спала твоя дочка. Понимаешь? Спала!

— Не надо было спать. Чтоб ее черная земля приняла! Как можно было так спать?

У выхода из виноградника толпа столкнулась с Хасан-агой, его сыном Дурду и группой крестьян.

— Хасан-ага! Хасан!.. — успела крикнуть Азиме и упала под ударами Дурду. Он бил ее кулаком и пинал, ругая последними словами.

Ибрагим поднял Азиме с земли. Из носа и изо рта у нее текла кровь.

— Вот сволочи! Глядите, люди, как изуродовали женщину!

— Аллах милосердный, — стонала Азиме. — Что они со мной сделали!

Шакал Омар крепко запер дверь и забаррикадировал ее всем, что было в доме. Халиме плакала.

— Зачем ты его убил, Омар? Теперь тебя в тюрьме сгноят. Что я тогда буду делать? К кому приткнусь, Омар?

— Не бойся! Не бойся, Халиме! Аллах велик.

— Выгонят нас. Из дома выгонят и из деревни. Прогонят и вышлют.

— Ну и пусть! Разве лучше было оставить его в живых, чтобы он и дальше насиловал девушек? В тюрьму, говоришь, засадят? Пусть сажают! Пусть в кандалы закуют! Ты в душу мне загляни, в душу! Теперь я больше не раб, Халиме, я высоко держу голову. Честь и достоинство — прежде всего! Они нас людьми не считают, мы для них хуже собак! А разве в груди у нас не бьется сердце? Для них наша честь — забава, но разве у нас нет чести?

— Ах, Омар! Против богачей не пойдешь! Что я теперь делать буду?

— Работать будешь, Халиме! Чего тебе бояться? Ты ничего не сделала. Вот и будешь работать. Здесь или в другую деревню уйдешь… Жандармам, должно быть, уже сообщили. Скоро нагрянут. А пока мне надо сидеть дома, не то прикончат. Или, может, Халиме, лучше, чтобы сразу прикончили? Ах, Халиме! Все во мне, родная, горит. Ведь подлец и Эмине попортил. Кто теперь на ней женится? Халиль хотел, но разве возьмет он ее после того, что случилось?

Омар задыхался от волнения. На лице выступили капельки пота. Он отер лоб и сказал:

— Ну и язык у него! Здоровенный, как у ишака. А глаза — так и вылезли на лоб.

— Не знаю, что ты возьмешь с собой в тюрьму? — растерянно бормотала Халиме. — Ведь у тебя ничего нет, даже шерстяных носков.

Во дворе послышался шум. Сквозь щель в ставне Халиме увидела, что возле дома собираются крестьяне. Показался Дурду с ружьем в руке. Толпа шарахнулась в сторону.

— Ой, Омар! Погибли мы. Дурду пришел. Убьет он тебя, Омар.

Омар припал к щели.

— Эй ты, Омар! Шакал проклятый! Сволочь! Неужто думаешь, что я оставлю тебя в живых после того, как ты убил моего любимого брата! Да весь ты с потрохами ногтя его не стоишь. Изрешечу тебя! И жену твою, и тебя! Открывай, гад, дверь! Открывай!

Халиме, дрожа, прижалась к Омару.

— Что делать, Омар?

Омар отвел Халиме в угол и там усадил. Слышно было, как Дурду ломится в дверь.

— Открой, сволочь! Открой! А то дверь высажу! Я тебе покажу, как людей убивать!

Халиме еще крепче прижалась к Омару.

— Они убьют нас, Омар!

Дурду несколько раз выстрелил в воздух.

— Омар! — крикнула Халиме. — Нас убьют, Омар!

— Ну и пусть убивают!

— Все равно не дам тебе жить, Омар! Сволочь ты, дерьмо собачье! Да я за тебя самого паршивого пса не дам! На кол посажу и тебя, и жену твою! Посреди деревни, при всем народе! Жена твоя — последняя сука в нашей усадьбе, а ты — последний дворовый пес. Твоя жена у нас за подстилку была, мы ее в решето превратили, а отбросы тебе кинули. Вот кого ты в жены взял! Какой же ты мужчина!

— О аллах! Сжалься над нами, не оставь без защиты!

— Поджигай дом, поджигай! Чего ждешь? — послышался голос Хасан-аги. — Разве этот дом не мой? Жги! Разве они не мои дворовые псы? Жги же!

Халиме посмотрела на Омара.

— Омар! Родной мой! Нас заживо сожгут!

На глазах у Омара выступили слезы. Он качал головой и, словно о чем-то давно уже решенном, сказал:

— Да, Халиме, сожгут.

В окна полетели камни.

— Хозяин, хозяин, — умолял Телли Ибрагим. — Руки и ноги твои целовать стану, хозяин! Не поджигайте дом! Людей жалко! Грех страшный!

— Разве они люди? — кричал Хасан-ага. — Голодранцы! Я здесь хозяин, а какой-то голодранец убил моего сына! И дом этот моя собственность, и они… Хочу — и сожгу!

— Они и в самом деле сожгут их.

— Керосин принесли.

— Люди! Эй, люди! Неужели среди вас нет ни одного правоверного? Неужели нет ни одного мусульманина?

— Старосту позовите!

— Позовите других хозяев, пусть придут!

— Позовите Кадир-агу! Позовите Мехмед-агу! Они братья. Может, вразумят их.

— Да лейте же керосин, лейте! — вопил Хасан-ага.

— Поджигают!

— Люди, дом жгут!

— Кадир-ага, Кадир-ага идет.

— Быстрее, Кадир-ага, быстрее!

— Ради аллаха, господин, быстрее! Омара сожгут!

— Заживо сожгут!

— Ты что делаешь, Хасан? — раздался голос Кадир-аги. — Сдурел, что ли?

— Может, ты заодно с ними? Они убили твоего любимого племянника. Селима убили, брат! Погубили, погубили!

— На то есть законы, Хасан. Помни, тебя же и обвинят. Засадят в тюрьму, ей-богу засадят!

— Ну и пусть! Жги, Дурду, жги! Чтоб с треском горело! Что сделает закон этому выродку? Дадут ему лет пять — десять, а завтра сменится правительство, объявят амнистию, и эта сволочь преспокойно, вразвалочку выйдет из тюрьмы. Жги, и все тут! Жги же!

— Смотри, — говорил Кадир-ага, — тяжкий грех на душу берете. Перед аллахом ответ будете держать, как грешники, а перед властями — как преступники. Тогда уж пеняйте на себя. Так вам всыпят — дым пойдет. Не делайте глупостей, предупреждаю! Это ребячество, Хасан!

— Чего ты ждешь, собачий сын?! — снова прогремел голос Хасан-аги. — Поджигай!

Шум снаружи усилился.

— Поджигают!

— Горит, горит!

— Неужели у вас жалости нет?

— Пожалейте их, будьте людьми!

— Народ! Эй, народ! Держите их! Держите! — крикнул Кадир-ага.

Омар и Халиме слышали, как Дурду поливал керосином их окна и дверь. Лужица под дверью медленно растекалась по сторонам. В нос ударил запах керосина.

— Держите их! — шумели вокруг.

— Ни с места! — гаркнул Дурду. — Клянусь, всех перебью! Пусть моя мать женой мне станет, если не перебью! Прочь отсюда! Прочь, собаки!

— Подожгли! Подожгли несчастных! — крикнул Алтындыш.

— Горит!

— Пусть моя мать женой мне станет, если не перебью вас всех!

— Эй, люди! Эй, народ!

Раздались выстрелы, послышались крики, беготня… Опять прогремели выстрелы.

Загорелась дверь. Пламя перекинулось на сваленную у двери постель. Омар вскочил. Схватив миндер, стал сбивать им пламя. Но огонь поднимался все выше, вот он уже начал лизать потолочные балки. Миндер в руке Омара загорелся. Дым заполнил всю комнату. Запахло горелой бязью и ватой, керосином, землей.

— Загубили нас, Омар! — кричит Халиме.

Она тоже пытается погасить огонь. Ставни сгорели, и теперь видно, что происходит во дворе. Крестьяне, каждый как может, стараются потушить пожар. Улучив момент, они льют на огонь воду, бросают землю и тут же увертываются от разъяренного Дурду.

— Сгорим мы, Омар!

В комнату падает пылающая дверь. Халиме и Омар в отчаянии.

У Халиме загораются волосы. Омар не знает, что делать. Халиме мечется по комнате, хватаясь руками за голову.

— Пропала я, Омар! Умираю! Пропала я! Ма-ма!

Тошнотворный запах горелых волос, горелой кожи. Обезумевшая Халиме кидается в проем двери, прямо в огонь. На ней воспламеняется одежда. Халиме бежит с душераздирающим криком. Часть крестьян бросается вслед за ней. Все это происходит мгновенно, Омар не успевает опомниться. Только сейчас он начинает понимать весь ужас происходящего.

— Халиме! — кричит Омар и кидается к двери. У самого проема, за пеленой дыма и пламени, он видит Дурду и два направленных на него, Омара, дула. В то же мгновение из одного дула брызгами вылетает огонь. Омар видит этот огонь. Со всех сторон Омара охватывают языки пламени. И это он тоже видит. Как подкошенный, падает Омар, прижав руку к животу. Кровь! Она течет тоненьким ручейком. Раздается треск, грохот. И тут же пламя, пламя, пламя, дверной проем, небо, множество чьих-то лиц. Постепенно Омар уходит в небытие. Он уже не слышит воплей Халиме. На лицо ему падает горящая балка. Вспыхивают волосы. Омар лежит неподвижно. Только кровь, потрескивая и дымясь на огне, все течет и течет. Пахнет кровью, горелой кровью. Пахнет горелыми волосами.