Ремзи проснулся и стал смотреть на едва теплившийся в керосиновой лампе огонек. Фитиль был прикручен, стекло закоптело. В окне зияла темнота. Дверь, улица, двор, спящая мать, керосиновая лампа — все пребывало в покое, но покой этот был рожден одиночеством. Усталость и горечь на лице матери вызвали в Ремзи новые для него чувства. Ему чудилось, будто под одеялом лежит не мать, а призрак, взявший себе ее лицо, крашенные хной волосы рассыпались по подушке. Призрак этот уже жил много тысяч лет назад, но он, Ремзи, так истосковался по нему! Ремзи видит все это, как сквозь тюлевую занавеску или матовое стекло, скорее не видит, а вспоминает. И как будто он только что увидел мать после долгой разлуки, лицо у нее еще более грустное и изможденное, чем обычно. Да, Ремзи узнал ее, свою маму: она была именно такой, она ничуть не изменилась, не состарилась, а ведь Ремзи замечал, что мама с каждым днем стареет… До чего же он ее любит, как она дорога ему! И сколько у него с ней общего. И лицо у него, как у мамы, и руки. Он привязан к матери, все думы, все мечты его с нею. Стоит вспомнить ее или поглядеть ей в лицо, и душу охватывает щемящее, ни с чем не сравнимое чувство. И сейчас, глядя на мать, Ремзи чуть не плачет: мать для него самый любимый человек, самый близкий друг — словом, все на свете. Как ему хотелось обнять ее, поцеловать, прижаться щекой к ее щеке! Синие жилки на ее руках казались ему удивительно красивыми, словно он в жизни не видел ничего прекраснее. Может быть, на самом деле все было иначе, но именно такой виделась Ремзи его мать.

Он посмотрел на свою новую куртку и штаны, приготовленные еще с вечера. Сшитые из домотканой материи, они лежали на табуретке, не обращая ни малейшего внимания на хозяина, которому так не терпелось поскорее их надеть. И грубые коричневые ботинки, решительно не желавшие блестеть при чахлом свете лампы, пребывали в таком же полнейшем равнодушии, словно давным-давно привыкли и к Ремзи, и к своему месту на полу. Под тиканье недавно купленного будильника изменившие вид комнаты новые вещи постепенно привыкали к выпавшей им доле. Приподнятость и праздничность, переполнявшие Ремзи, как будто разделились поровну между этими вещами, и они стали частичкой самого Ремзи. Купленные отцом на с трудом сэкономленные деньги, они представлялись Ремзи первыми товарищами на его новом пути. Ранец, старательно обернутые в бумагу книжки и тетрадки, карандаши, резинка… И у каждой вещи свой, присущий только ей запах. Эти запахи, привыкавшие к новому окружению и сами придававшие ему новизну, в сочетании с противоречивыми и восхитительными ощущениями утра рождали в Ремзи безумные и дерзкие надежды.

Перед Ремзи открывалась новая дорога. После окончания трехлетней сельской школы он записался в пятилетку, которая находилась в большом селе Кадыкёй. Сегодня, в первый день нового учебного года, Ремзи от волнения лишился сна. Он ждал.

Кто-то, тихо покашливая, бредет по улице. Это отец! Ремзи безошибочно узнает кашель отца, его шаркающую походку. Мальчик вскакивает с постели и бежит открывать дверь. Рука отца, поднявшаяся, чтобы постучать в дверь, повисла в воздухе. С улицы пахнуло свежестью. У отца поднят воротник латаного-перелатанного пиджака, он стоит, втянув голову в плечи. В зубах догорает цигарка.

— Ты уже проснулся, сынок?

Ремзи подкручивает фитиль в лампе. Камбер прикрывает дверь.

Просыпается Ребиш. Звенит будильник. Его звук так приятен Ремзи, что он смеется от удовольствия. Камбер нажимает кнопку, и будильник умолкает.

— Ты уже проснулся, сынок? — спросила Ребиш. Ремзи молча кивнул. Камбер обнял сына.

— Вот выучишься — в люди выйдешь. Доживет ли отец твой до тех дней, когда ты перестанешь батрачить и станешь настоящим эфенди? Если доживу, принесу предкам нашим в жертву петуха. Только бы дожить! Будем надеяться, сынок, что аллах не даст пропасть трудам твоим. А коли даст — я не буду считать его аллахом!

Глаза у Камбера наполнились слезами. Он поцеловал Ремзи.

— До Кадыкёя далеко, родной. Но что поделаешь! Если все будет благополучно, на следующий год куплю тебе ослика. Летом будешь за ним ухаживать, а зимой и в ненастье — в школу на нем ездить. Ну а в этом году стисни зубы. Знаю, нелегко тебе придется, но ты сам видишь, что другого выхода нет. Верно, родной?

Ребиш затопила печь. Пламя озарило лица. На стенах заиграли розовые блики.

— До дождей, сынок, я тебе и сапоги куплю. А о нас не думай. Есть у нас сапоги или нет — один черт. Главное у нас — это ты. Что же еще тебе сказать? Все, что в такой день положено говорить, ты и так знаешь. Знаешь и про то, что говорил Дурмуш-ага, Послушать его — так быть тебе у него подпаском. Помнишь, он сказал: "Все равно не станет человеком, хоть и будет учиться…" Так и сказал. А я, детка, верю в тебя. Учись, родной, трудись, не позорь нас, не дай, Ремзи, врагам нашим порадоваться. Ты, родненький, знаешь, как тяжело нам живется, всю нашу бедность, всю нужду знаешь.

Ребиш поставила перед ними похлебку и вздохнула:

— Доживем ли мы, Ремзи, до светлого дня?

Ремзи совсем не хотелось есть, но мать и отец пристально смотрели на него, и мальчик без всякого желания проглотил несколько ложек.

— Больше не хочешь? — спросил Камбер.

Ремзи покачал головой.

— Ну и ладно…

Ремзи поднялся. Мать с отцом стали помогать ему одеваться. Приближалась минута расставания. Натягивая длинные, до самых колен, черные носки, Ремзи с улыбкой поглядывал на родителей, вот-вот готовых заплакать. Камбер незаметно смахнул слезу. Он кусал губы, часто моргал, широко раскрывал глаза, но ничего не помогало — слезы снова и снова наполняли глаза.

Когда Ремзи оделся, было пять часов утра. Только начинало светать. Ремзи поцеловал матери руку. Они обнялись, и Ребиш дала волю слезам.

— Да откроет аллах перед тобой все дороги! Да вознаградит тебя за труды, — запричитала она, потом сунула в руки Ремзи сверток с едой.

— Счастливого тебе пути, сынок!

Камбер проводил сына до самой околицы, неся его ранец и сверток. У последних виноградников они остановились.

— Ну, с богом, сынок!.. — сказал Камбер. — Иди своей дорогой и ничего не бойся, родной. Помни, что я — с тобой!

Ремзи поцеловал отцу руку.

— Настанет день, родной, и ты забудешь все свои огорчения. Все, что тебе пришлось вытерпеть.

— Счастливо оставаться, отец!

— Всего тебе наилучшего, сынок, всего наилучшего! Не бойся! Скоро взойдет солнце. Ничего не бойся, я — с тобой!

Ремзи взял ранец, сверток с едой и двинулся в путь. Он чувствовал, что вот-вот расплачется, и поэтому шел не оглядываясь. Шел и думал о том, что позади, там, где кончаются виноградники, стоит отец и смотрит ему вслед. Ремзи с трудом поборол желание оглянуться. Но пройдя уже довольно далеко, не выдержал и оглянулся. Отец крикнул ему:

— Не бойся, Ремзи! Ничего не бойся! Иди, не останавливайся!

Голос отца был еле слышен. Часть слов развеял утренний ветер, но те, что донеслись, дошли до самого сердца.

У Ремзи на глазах слезы, но это слезы радости. Он все идет и идет, оставляя отца позади, в утренних сумерках. Шаги его становятся все тверже, все уверенней. Ему хочется плакать, и перед этим желанием, как перед лавиной, не устоять. Ремзи плачет. Он оглядывается, снова смотрит на отца. Отца почти не видно, но Ремзи инстинктивно чувствует, что отец бежит вперед, к нему, Ремзи, машет рукой, что-то кричит. Ветер уносит его слова. Ремзи ничего не слышит. Но он знает, что кричит отец: "Не бойся, Ремзи! Я с тобой! Иди, родной!" А ветер поет и поет свою вечную песню одиночества, песню, неизменно звучащую в этих полях. Ему подпевают травы, колючки, красные листья хлопчатника, пожелтевший чертополох. Фигура отца становится все меньше, постепенно она сливается с зеленью виноградника, с проволочной изгородью, с землей. И Ремзи чувствует себя под этим небом совсем маленьким, совсем одиноким, осиротевшим… Но он знает, что позади в утренней дымке стоит отец, который верит в него, и это придает Ремзи силы… Он идет дальше, и ему кажется, что прямо перед ним в обрамлении зеленых деревьев высится белое здание с красной черепичной крышей и флагом. Да, там, впереди, — деревня Кадыкёй, а в деревне школа — его надежда, его будущее, все, что у него есть в жизни.

И он бежит вперед, глотая слезы.

— Я буду учиться, учиться, учиться! — твердит он вслух и бежит не останавливаясь. — Я стану человеком!.. Я спасу родителей, они не будут батрачить!.. Отцу куплю новый пиджак, маме — платье. Что бы ни случилось, я буду учиться. Все стерплю, а учиться буду. Я докажу этим богатеям! Не придется им радоваться! Я буду учиться! Я стану человеком!

И в Ремзи все больше крепнет уверенность, что он дойдет до заветной цели, вырастет, добьется своего… В нем рождается упорство. Поскорее бы выучить все науки, вырасти… В ушах звучат слова отца: "Не бойся, Ремзи! Не бойся, родной! Иди!"

А дорога, как назло, не кончается. Уже рассвело, уже взошло солнце, уже раскрылись розы. Все ярче, все лучезарней небо. Над головой разбегаются мягкие пушистые облака.

Прошагав три часа и порядком устав, Ремзи наконец подошел к первым виноградникам и домам села. Солнечные лучи уже золотили побеленные стены. Площадки перед домами были политы водой. Совсем маленькие девочки подметали дворы. Дети шли в школу. Их лица сияли радостью и от этого казались красивыми. Собаки, бежавшие рядом с детьми, дружелюбно поглядывали по сторонам и не собирались ни на кого кидаться. То было счастливое утро счастливого понедельника.

Красно-белая школа, словно пестрый цветок, стояла посреди большого сада, огороженного голубым забором. Посыпанные речным песком дорожки были обсажены цветами и кустарником. На скамейках, выкрашенных, как и забор, в голубой цвет, сидели чистенькие, симпатичные дети, их родители и родственники. Учеников старших классов можно было легко отличить от робевших новичков. В одном из окон Ремзи увидел свое отражение. Какое у него бледное испуганное лицо! Но он тотчас заставил себя вспомнить напутствие отца…