Звенит звонок. Дети выстраиваются в ряд и поют "Марш независимости"[27]. Ремзи охватывает необычное волнение. Затем к ученикам обращается с речью седой учитель в очках. Все внимательно слушают, что он говорит. Ремзи с волнением вспоминает отца и мать.

Первый урок. Незнакомые лица, учитель…

Ремзи кажется, что все это уже когда-то было, что происходящее с ним сейчас — лишь яркое, сохранившееся со всеми подробностями воспоминание о чем-то случившемся давно, настолько давно, что он с трудом припоминает лица товарищей. Эти лица, окна, портреты и рисунки на стенах, особый запах школы — все радует его сердце, как знакомая песня. Черная доска, меловая пыль, войлочная тряпка, кусочки мела, лицо учителя Хасана мелькают у него перед глазами, как в тумане. Через окно видно шелковичное дерево, за ним — поля. Под деревом — окруженный ягнятами пастух.

Стоит теплый осенний день, ласковый и солнечный, один из тех, что располагают к воспоминаниям и навевают грусть. Учитель о чем-то рассказывает, но Ремзи не понимает о чем. Перед его мысленным взором проносятся какие-то до боли знакомые события и сцены, сменяющие друг друга стремительно, словно во сне. Не то сон, не то явь. Но все это давно пережито, осталась только печаль, чувство забытого, дорогого. Видения сменяют друг друга, потом исчезают, превращаются в пыль, как рисунки на классной доске. И сквозь пелену этой пыли на Ремзи смотрит доброе, улыбающееся лицо учителя…

На землю возвращается вечер. Ремзи опять в дороге. Вот и Енидже показалась в вечерней дымке. Над виноградниками нависло облачное небо. По тому, как шагает Ремзи, видно, что он поверил в свои силы. Ему есть о чем рассказать. Деревня, дома, деревья, виноградники бегут навстречу, и все быстрее уплывают назад поля вдоль дороги. Еще немного, и он увидит отца с матерью, поджидающих его на краю деревни. Слышится вечерний эзан. Глухой голос Биби-ходжи несется над деревней, над дорогами, полями, призывая к молитве. Волнение Ремзи растет. Не выдержав, он пускается по дороге бегом, и навстречу ему бегут мать и отец. Они бегут встречать своего сына, словно героя, возвращающегося с войны.

Камбер обнимает Ремзи, крепко прижимает его к груди, мать целует сына и ласково гладит по голове.

— Правда, ты не боялся? — спрашивает отец.

— Нет, нисколько.

— Все будет хорошо, сынок, все образуется…

Ремзи подробно рассказывает о виденном и слышанном: о ягнятах, об учителе Хасане, о классной комнате, пахнущей мелом. Мать готовит сыну его любимую еду. Поев, Ремзи просматривает учебники. Усталость берет верх. Он то и дело зевает, а потом засыпает прямо за книжкой. Тихонько, чтобы не разбудить сына, Ребиш стелит постель. Отец берет мальчика на руки и укладывает спать. Камбер и Ребиш вдвоем раздевают сына, накрывают одеялом.

— Все, родной, образуется, — негромко говорит Камбер.

Ремзи спит как убитый. Отец с матерью молча сидят у изголовья.

— Как же наш малыш устал! — говорит мать.

Отец прикладывает палец ко рту:

— Тише! Он спит…

— В этой деревне, отец, на нашу долю не хватает хлеба. Сколько лет мы здесь мучаемся, терпим притеснения, а толку нет. Что мы зарабатываем? И с каждым днем нам все труднее и труднее. Нищие мы, отец, нищие! Жизнь меняется, а ты будто ничего не видишь. Вот посмотри на детей Аджема. Ушли они отсюда в Адану и прекрасно живут. А мы как бедствовали здесь, так и бедствуем.

Кель Хасан уговаривает отца уехать. Мать, жена и дети Кель Хасана сидят у стены и прислушиваются к разговору. Кель Хасан показывает рукой на окруженный живой изгородью огород — десять шагов на двадцать — и продолжает:

— Вот и все наше богатство! Что у нас есть? Ровным счетом ничего. И никогда не будет. Кого же прокормит этот клочок земли? Вот вырастут дети, отец, потому что дети не могут не расти, а что их ждет, нищих? Говорят, сыновья Аджема каждый божий день работают, а детей в школу отдали. А у моих, несчастных, штанов нет, с голым задом ходят, босые… Неужели, отец, ты хочешь, чтобы и они работали на чужих, чтобы в пастухи пошли, в возницы или навоз в корзинах таскали?

Отец, щурясь, смотрит на сына, слушает.

— Если так уж тебе приспичило, — говорит он наконец, — уезжай. Никто тебя не держит. Уезжай. А я с места не сдвинусь. Я привык к деревне — вот тебе мой ответ. Нет мне без нее жизни. А ты уезжай. Счастливого пути!

— Земля теперь, отец, не та, что прежде. Ей не прокормить нас. Раньше нас было трое: ты, я да мать. Теперь у меня жена и дети. Лучше бы им не родиться! Работая всего три месяца в году, семью не прокормишь. Нужна постоянная работа. А в деревне где ее возьмешь? Сейчас Хасан-ага купил машины, а на будущий год и другие хозяева их купят. Что тогда с нами будет? Хозяева теперь не те, что раньше, не та земля, не та деревня, отец. Настали новые времена. Народ тянется в город, на фабрики, на заводы.

Держась за поясницу, отец медленно поднялся и пошел в огород.

— Это ты верно говоришь, нынешнее время — не прежнее. Словом, раз хочешь — уезжай. Бросай отца с матерью и уезжай. Оставь их без куска хлеба. Для того ли я растил тебя, сукин ты сын? Ясно: кому мы такие нужны? Кому нужны старые, немощные? Уезжай, сынок, уезжай! Скатертью дорога! Бери жену и детей и езжай! Пусть твои старики с голоду помирают!

— Зачем ты так говоришь, отец? Пока я жив, я буду о вас заботиться, не брошу в беде. Да ты и сам это знаешь. Еще как знаешь, а все равно свое твердишь. Ты посмотри, отец, на этих малышей. Неужели тебе их не жаль? Они, отец, голодные, разутые, раздетые. У человека должно быть достоинство. А ты глянь на Сэло. У него зад голый. Какое с голым задом достоинство?! Жалко детей, ей-богу, жалко. Мне уже тридцать пять, а кто со мной считается в этой деревне? И детей моих ждет такая же участь. В городе они по крайней мере выучатся и, глядишь, заживут безбедно. А здесь все мы сгинем, и они сгинут, ей-богу сгинут. Это уж точно. Не знаю, как отблагодарить аллаха за то, что он создал нас рабами и оставил на чужой земле, за то, что он создал нас крестьянами?! И кто, черт побери, придумал это слово — крестьянин? Нет никаких крестьян, есть рабы! Так хоть ты не казни нас, отец. Давай уедем! Сыновья Аджема…

— Сыновья Аджема, сыновья Аджема… — прервал его на полуслове отец. — У всех только они на языке. Ну и кем они стали, эти шаромыжники? Беями стали, пашами или кем там еще? Как только кому-нибудь туго становится, детей Аджема вспоминают. Будь все вы неладны — и вы, и они!

Мать Кель Хасана печально поглядывала то на мужа, то на сына.

— Ты слушай, сукин сын, что тебе отец говорит. Придет час, и я умру. Здесь! — Отец показал рукой на огород. — А ты хоть в Феццан [28] отправляйся. Аллах нас не оставит. Найдутся добрые люди, подадут кусок хлеба.

— Ты, отец, ей-богу, только о себе думаешь. А я ведь и об этих горемычных пекусь. В последний раз спрашиваю тебя: поедешь с нами?

— Не поеду!

Хасан повернулся к матери. Покорно склонив голову, она смотрела перед собой невидящими глазами.

— Ради бога, хоть ты, мать, скажи, а то отец совсем спятил. Руки и ноги целовать тебе буду, только скажи: поедешь с нами?

— Как отец твой, сынок, так и я. Скажет он: "Иди в ад!" — пойду в ад!

Хасана тронули детское смирение матери, ее испуганный вид, готовность покориться своей участи. Он опустился перед матерью на корточки, поцеловал ей руки.

— Мама, мамочка! Хоть раз в жизни я причинил тебе боль? Сказал грубое слово? Ослушался тебя? Знаю, как тяжело вам с отцом было растить меня! Да вознаградит вас за это аллах! Вот и я хочу вырастить своих голозадых. Перед нами два пути: или остаться здесь рабами и детей обречь на рабство, или же, как это ни тяжело, уйти в Адану, Скажи, мать, как должен поступить твой сын? Остаться или уехать?

Женщина посмотрела на сына, потом на мужа. Дети, затаив дыхание, слушали разговор взрослых.

— Скажи, мама.

— Езжай, сынок, — ответила мать. — Езжайте, спасайте себя и деток своих. А мы уже свое отжили. Не сердись, сынок, на отца. К нему, упрямому, и на козе не подъедешь. Я-то его хорошо знаю. Ни шагу он отсюда не сделает. Все молодым себя считает.

Кель Хасан припал к руке матери и заплакал.

— Уговори отца, мама, и мы вместе уедем. Не пропадем. Будет кусок хлеба — на всех разделим. Нынче поголодаем — завтра досыта поедим. Я еще четыре года назад решил отсюда уехать, да только бросить вас не мог, совесть не позволяла. Но больше откладывать нельзя. Поеду я, мама. Будь что будет! Теперь ничто меня не остановит. А не поеду — от чахотки умру. Давай уговорим отца уехать с нами.

— Раньше я, может, и уговорила б его, а сейчас мое слово ничего не значит.

— В этом году, — продолжал Кель Хасан, — мы, не зная отдыха, пололи, мотыжили, хлопок собирали, даже детей заставляли работать, а что получили? Ничего! Не знаю, как продержимся шесть зимних месяцев. На наши заработки ни одеться, ни прокормиться.

Кель Хасан вышел из дома и направился к отцу, стоявшему во дворе, затем повернулся и посмотрел на детей. Вдруг он заметил, что за ними наблюдают соседи, и крикнул:

— Эй, люди! Хоть вы посоветуйте, как поступить Кель Хасану!

Никто не сказал ни слова. Тогда Хасан обернулся к отцу.

— Отец, ради аллаха, давай уедем!

Словно не расслышав, отец продолжал смотреть вдаль. Кель Хасан снова заговорил:

— Знаю, вы с матерью сердитесь на меня. Знаю, что без меня будете голодать, но оставаться здесь — дело безнадежное. В конце концов все отсюда уйдут, отец! Если бы в свое время ты это понял, мы не стали бы нищими. Вот сыновья Аджема…

Последние слова вывели отца из терпения:

— Неблагодарный ты пес! О ком же твой отец думал, если не о тебе? Для вас дети Аджема чуть ли не пророки. Не успели эти самые дети Аджема уехать, как всех вас в город потянуло. Ну и ты уезжай!

— Уеду, отец, ей-богу уеду!

— Ну и катись!

— Я уеду, отец, но на душе неспокойно будет. Что вас ждет здесь? Голод, болезни и смерть. И никого рядом не будет, кто бы саван купил, могилу выкопал. Погибнете вы здесь, отец, погибнете.