Халилю казалось, что эта ночь спустилась на землю для него одного, что он был ее избранником.

Не спалось и Эмине. Рядом с ней расположились Ребиш, двое детей Дурмуша и Ремзи. Эмине выглянула из палатки и посмотрела в ту сторону, где стояла повозка Халиля. "Спит", — решила девушка и вспомнила, как Халиль с первой же попытки прыгнул дальше Селима. "Вот молодец!" Ей до боли захотелось очутиться сейчас рядом с Халилем. А море пело свою вечную песню, наполняя ею сердце Эмине. Мелькнула тень дежурившего в эту ночь Шакала Омара. Затем послышался голос Халиля:

— Искупался я на славу…

"Не спит!" — Сердце Эмине бешено застучало, и она решилась на невозможное: пойти к Халилю, броситься в его объятия, а потом… Эмине на мгновение заколебалась. Но какая-то сила будто толкала ее: "Иди!" Девушка снова выглянула из палатки. Халиль одевался. Фонарь на повозке Али Османа высветил его обнаженное тело. Шакал Омар ушел. Все остальные спали.

"Будь что будет!" — решила Эмине. Тихонько поднявшись с постели, она осторожно выскользнула из палатки. Шуршание песка под ногами грохотом отдавалось у нее в ушах.

Халиль уже кончал одеваться, когда к нему подошла Эмине.

— Ты что, рехнулась?!

Эмине села рядом с Халилем.

— Все спят, Халиль.

— Ну и что? А если увидят?

— Кто нас увидит?

Эмине наклонилась и нащупала в темноте руку Халиля. Он тотчас же ее отдернул.

— Уходи, Эмине!

— Халиль!

— Иди спать, говорю тебе! Не выводи меня из терпения!

— Чем я провинилась перед тобой? Почему ты со мной так…

Халиль оттолкнул Эмине, и она упала, ударившись головой о колесо телеги. Халиль уже раскаивался, что так поступил, но виду не подавал. Держась за голову, Эмине приподнялась:

— Тебе совсем меня не жалко?

— Что мечтать о несбыточном, Эмине! Я многое передумал за это время. Не быть нам с тобой мужем и женой. Я сам честный и на чужую честь не зарюсь. Раз мы не сможем пожениться, к чему все это? Уходи, Эмине! Уходи! Так лучше будет.

— Почему, Халиль? Разве мы не имеем права на счастье, как другие?

— Нет, Эмине, потому что мы бедняки. А обо мне и вообще говорить нечего. Местный крестьянин — одно, а батрак-пришелец — совсем другое. Сама посуди: жить нам с тобой негде, даже спать не на чем. Как мы поженимся, когда ни куруша нет за душой? Что ты мне посоветуешь? Увести тебя в горы? Или привести в хлев, где я сам живу, к мулам и волам? Отвечай!

— Мы, Халиль, еще молодые. На все заработаем. Ну помучаемся вначале. Так ведь нам не привыкать. Дня без мучений не проходит. Верно я говорю? А боишься, что на свадьбу денег не раздобудешь — увези меня, и дело с концом.

— Так нельзя, Эмине.

— Почему? За год, за два, ну от силы за три на все заработаем. Я колоски буду собирать, из хлопка постель сделаю, найдем себе какую-нибудь хибару и будем жить, как сможем. Роптать не станем. Наладится у нас жизнь, Халиль, вот увидишь.

— Скажи, Эмине, что ты во мне хорошего увидела? Лицом я не вышел, денег нет, жилья тоже нет.

— Вот сумасшедший! Ей-богу, Халиль, ты сумасшедший. Неужто не понимаешь? Я сердце тебе отдала, а оно не разбирает: красивый — некрасивый…

— Отчего же тогда ты на Селима пялишься?

— Когда это я на него пялилась!

— Сколько раз замечал.

— Аллах помилуй твою грешную душу — вот все, что я могу тебе сказать. Клянусь, ты сумасшедший. И вдобавок слепой. Зачем мне на чужого пялиться?

Халиль закурил.

— Может, ты ревнуешь, Халиль? — продолжала Эмине. — А? Ну скажи ради аллаха! Ревнуешь?

— Вот еще выдумала! С какой стати я буду тебя ревновать? Делай что хочешь! Хоть сейчас беги кидайся ему на шею!

— Накажи тебя аллах! Сумасшедший ты, это точно! Да если бы мне захотелось кинуться кому-нибудь на шею, я все одно к тебе бы кинулась.

— А мне это ни к чему.

— Раз ревнуешь, значит, любишь. Да, Халиль? Любишь меня, правда?

— Уходи!

— Ответь ради аллаха!

— Уходи! — крикнул Халиль и так толкнул Эмине, что она снова упала в песок.

— Все равно ты любишь меня. Вот нашу Фатьму муж тоже бьет, потому что любит. Я это знаю.

— Ни черта ты не знаешь.

— Ей-богу, ты меня любишь!

— Да что в тебе, глупая, любить? Самая что ни на есть обыкновенная чернявая тощая девчонка. Одни кости. Полежишь с тобой — все бока исколешь. Или ты как та фасоль, что сама себя нахваливает: вкуснее-де нету?

— А с чего мне толстой быть? Ты посмотри, как господа едят! Объедки, которые они нам кидают, куда лучше того, что мы едим каждый день. Грех тебе так говорить, Халиль!

Халиль и сам жалел, что обидел Эмине. Он виновато посмотрел на нее. Ведь и он сегодня ел объедки вместе с Али Османом и Сулейманом.

— Твоя правда, — согласился он.

— Зачем же тогда ты со мной так разговариваешь?

— Не обижайся, Эмине! Само вырвалось, не подумал. Прости. И нас сегодня объедками кормили.

— А теперь, Халиль, скажи: любишь ты меня? Правда?

— Не люблю.

— Прибери аллах твою душу! Прибери ее, чтобы я у тебя в изголовье постояла! — Эмине в сердцах дернула Халиля за мокрые соленые волосы.

— Не трогай! — крикнул Халиль и, схватив руку Эмине, заломил ее назад.

— Ты мне руку сломал, — жалобно сказала Эмине. Затем неожиданно изогнулась и укусила Халиля в плечо.

Халиль рассмеялся.

— Ну и острые же у тебя зубы! — сказал он и схватил ее за нос.

— Пусти!

— А будешь кусаться?

— Не буду.

— Честное слово?

— Честное слово.

— Поклянись.

— Клянусь.

Халиль, сам не понимая, что он делает, внезапно дал Эмине пощечину.

— Ой, до чего же тяжелая у тебя рука. На вдове женишься. Ей-богу!

Ни слова не говоря, Халиль запустил пальцы в волосы Эмине и пригнул ее голову к своим коленям. Эмине растянулась у его ног, как ласковый котенок. Некоторое время они, застыв, прислушивались к шуму моря.

— Я озябла, Халиль.

— Тогда иди спать. Да побыстрей, чтобы никто не увидел.

— Я вовсе не хочу спать. Мне хочется быть рядом с тобой. Как только у тебя начнут слипаться глаза, я тотчас уйду.

— А я и с открытыми глазами могу спать. По-заячьи.

— Так я тебе и поверила.

Халиль рассмеялся. Эмине приподнялась и дернула его за волосы. Халиль тоже схватил ее за косы. Им обоим было приятно ощущать легкую, будоражащую боль. Халиль обнял девушку и привлек ее к себе. Эмине обвила руками шею Халиля. Их лица и руки пылали.

— Халиль! Ой, Халиль! — вырвался у Эмине тихий, как шепот, чуть хриплый стон.

Вдруг девушка забилась в объятиях Халиля, крикнула:

— Не надо! Перестань! — Она вырвалась и побежала прочь.

Халиль еще не успел прийти в себя, когда раздались шаги Шакала Омара.

Дни сменялись днями. И каждый прошедший день уносил с собой частичку пережитого.

Как-то вечером, доедая то, что осталось от господского ужина, Эмине вспомнила отца с матерью и брата. Должно быть, они сейчас тоже ужинают, едят постную пшеничную кашу. Мать едва держится на ногах от усталости. Только доберется до постели и тут же заснет. Отец, пожалуй, еще немного посидит, покурит, послушает тишину. Вспомнила Эмине, что брату нечего надеть, вспомнила бедность… Мало-помалу Эмине вновь погружалась в заботы своей, уже успевшей забыться крестьянской доли, а обманчивая красота и преходящая легкость здешней жизни отступили на задний план. Мечты, которым Эмине предается здесь, не имеют ничего общего с той, настоящей жизнью в отчем доме. Эмине становится грустно. Сейчас в Енидже ее мать, отец и брат, измучившись за день, спят на крыше, А каким жалким выглядит Вели по сравнению с детьми хозяев, которые весь день бездельничают и не думают ни о чем, кроме собственных удовольствий. В деревне Эмине ждут прежние заботы, горе и нужда. Они как забытая одежда, которую вскоре предстоит надеть снова. Та жизнь, как бы далека она сейчас ни была, — жизнь настоящая, ее жизнь.

А море по-прежнему шумит. Очнувшись от забытья, Эмине снова устремляется мыслями к этому морю, к этому воздуху, к своему Халилю…

Халиль ходил между повозок и курил. Время от времени он останавливался, оглядывался по сторонам и снова принимался ходить. Он в эту ночь сторожил. Еще немного побродив, Халиль возвратился к своей повозке. Там его ждало одиночество.

Эмине огляделась — в палатке все спали. Тихонько выскользнув из постели, она побежала к повозке Халиля.

— А, заявилась? — сказал Халиль. — Знаешь, чем все это кончится? Увидят нас — стыда не оберешься.

— Сон ко мне не идет, Халиль. Мать вдруг вспомнилась.

— Скучаешь?

— Очень. Каждый вечер о ней думаю. А ты вспоминаешь свою мать, Халиль?

— Иногда.

— Она давно умерла?

— Давно. Я совсем маленьким был. — Халиль умолк, посмотрел на Эмине и продолжал. — А отца моего убили. Вообще в нашем роду никто своей смертью не умирал. Всех поубивали в горах. А чтоб меня не убили, мать убежала со мной в эти края. Эх, Эмине, знала бы ты, какие красивые у нас горы. А сосны! Как чудесно они шумят! Будто колыбельную поют. В горах человеку ни матраца не надо, ни одеяла. Никто никому там не указ. Живи, как тебе хочется. Хочешь — проснешься до солнца, хочешь — в полдень, а то и вечером. Наши горы ни с какими не сравнить, Эмине. Они особенные.

— Если увезешь меня, так непременно в те горы, правда, Халиль?

— Нет, Эмине. Уйти в горы — все равно что умереть. Туда уходят только с отчаяния, когда ничего больше не остается. Так уж оно повелось. И Хыдыр говорил: нас только горы и приберут.

Халиль задумался. Некоторое время они молчали, слушая шум прибоя.

Зябко поеживаясь, Эмине сжалась в комочек и придвинулась к Халилю.

— Замерзла?

— Замерзла.

Халиль накинул ей на плечи шинель.

— Тебе грустно, Халиль, вспоминать о матери?

— Грустно. Мать много горя в жизни видела, очень много. Все мы, конечно, умрем, но когда я думаю об этом, то говорю себе: сегодня мы живы-здоровы, а завтра Азраил постучится к нам в дверь и скажет:

"Хватит! Отжили вы свой век. Отдавайте-ка души!" Эмине еще ближе придвинулась к Халилю.

— Мир этот, Эмине, насквозь лживый, а жизнь в нем пуста. Видишь, вот и Хыдыр наш помер.

— Говорят, он был без памяти влюблен. Это правда, Халиль?

— Да, он собирался увести Алие в горы. Там они оба погибли бы.