Чем заметнее удлиняются тени, чем мягче и свежее становится воздух, чем ближе дыхание моря, которое несет с собой ветер, тем радостнее у всех на душе. Кто-то тихонько затягивает песню, кто-то подхватывает, и вот уже все поют:

Дороги Енидже извиваются,

Локоны по плечам рассыпаются,

Если милой не добьется парень,

Пусть лучше с жизнью прощается.

Шел я, шел дорогой и устал.

Глянул на нее — и сердце потерял.

Нет мне дела до ее красы!

Доверять нельзя ей — я узнал.

Хоть ты, парень, и красив, да без огня.

С виду лих, да смелость где твоя?

Хоть весь мир просей сквозь решето,

Где красивей девушка, чем я?!

Халиль заметил, как шедшая рядом Эмине поглядывала на него, особенно когда пели последний куплет. "Вот уж точно бабья порода. Только что Селима глазами ела, теперь за меня принялась", — подумал Халиль. Но хоть он и злился на Эмине, не удержался и тоже посмотрел на нее. Эту песню будто сочинили для них двоих. Смех Эмине, такой далекий от всяких недобрых мыслей, ее по-детски чистый взгляд вновь ранят сердце Халилю. А люди опять вполголоса поют песню — воспоминание о былых днях, поют почти все. А одна из дорог Енидже все так же извивается. Далеко позади осталась деревня Енидже, но и ей, наверно, передалось грустное настроение, порожденное этим мигом, этой песней…

Дороги Енидже извиваются…

Спустился вечер. Вереница повозок остановилась у какой-то реки. Напоили, накормили волов. И сами поели. Зажгли фонари и керосиновые лампы. Медленно течет вода в реке, поблескивая под луной, в воде отражается каменный мост, поросший мхом, — все вокруг напоминает ночь из волшебной сказки. И дети, не раз слышавшие такие сказки, воображают себя героями одной из них.

Вскоре повозки с грохотом и скрипом выезжают на утрамбованную земляную дорогу, которая словно хочет убежать прочь от света фонарей.

С наступлением ночи голоса стихают и воцаряется тишина: все спят. Возницы молча курят, погруженные в старые, привычные думы.

Тем, кто спит, чудится сквозь сон колыбельная песня. Каждый слышит ее по-своему, но всем от нее спится одинаково легко и безмятежно. Временами тряска становится особенно сильной, человек невольно приоткрывает глаза, в сновидения врывается матовая голубизна неба, белые облака… Постепенно белого и голубого становится все больше. Непривычная свежесть заставляет поеживаться, будит, словно спешит сообщить радостную весть о том, что люди попали в совсем другой мир. Издали несется шум, необычный для слуха деревенских жителей. Он растет, ширится, надвигается все ближе. На короткое время воцаряется тишина, чтобы тут же взорваться грохотом… В повозки бесцеремонно врывается ветерок, пропитанный запахом рыбы, соли. Всем ясно: это море.

— Море!..

Не досмотрев своих снов, люди второпях вскакивают с постелей. Перед ними простирается темная гладь, но это не поле. Деревенские богатеи, привыкшие к покою и раз навсегда установленному порядку, стараются сейчас скрыть свое волнение глупыми смешками. Тех, кто еще не проснулся, тормошат:

— Просыпайтесь! Море!

Да, это море. Но сначала — широкая полоса песка, который мнит себя достойным соперником виднеющихся вдали темно-синих гор. А за песком — море, оно не умещается в своем ложе, и кипит, бурлит весь простор до самого горизонта.

Последними просыпаются дети. Их босые горячие ноги касаются песка, впитавшего в себя ночную прохладу. Эта прохлада разливается по всему телу. Дети шумно радуются и что-то кричат, глядя на море… Безбрежное утро, безбрежное море, ветер, пахнущий солью… Волы устали, с их морд стекает пена. Дети, юноши, девушки и вспомнившие молодость пожилые люди бегут по песку, оставив далеко позади ползущие повозки. Морские волны набегают на берег, распластываются, как хорошо раскатанное тесто, затем отступают, чтобы снова вернуться. Кажется, они испытывают огромную радость оттого, что касаются детских ног. Дети резвятся, носятся по берегу, кричат. И песок не остается к ним равнодушным: он играет с детьми, тает у них под ногами. Перед постоянно сменяющими друг друга волнами тянется пенистая полоса. Ремзи смотрит то на детей, то на море и думает, насколько ничтожны все они перед этим величественным и необъятным простором.

Наконец караван останавливается у облюбованного места. Разгружают повозки, устраивают очаги. Еще немного, и лагерь разбит. Можно подумать, что все эти палатки и повозки не только что появились, а стоят здесь давным-давно.

Незаметно время подходит к полудню. Женщины купаются в своих длинных свободных платьях. Разноцветные платья, надуваясь, походят на огромные водяные цветы. Рядом с женщинами в воде барахтаются дети. Мужчины чувствуют себя неловко в белых, ниже колен трусах, и они действительно выглядят смешными.

Эмине и Ребиш суетятся, готовя обед. Из кастрюль идет пар, на скатерти раскладывают еду. Пахнет жареной рыбой.

После обеда шум и суматоха поутихли. Шумит только море. Все остальное подчинилось власти его мерного гула. Господа улеглись спать. Халиль смотрел на повозки, на разбросанные по берегу палатки. Казалось, они тоже отдыхают, воспользовавшись тишиной, нарушаемой лишь дыханием моря. Волны плавно накатывают на песок и так же плавно скользят обратно.

Эмине мыла посуду. Чуть поодаль, перед палаткой Дурду, мыла посуду Халиме. Одни спали, другие работали.

Сидя на корточках, Эмине время от времени вытирала пот со лба и с улыбкой поглядывала на Халиля. Потная, с руками, пахнущими жиром и рыбой, она совсем не походила на ту Эмине, которая жила в мечтах Халиля. А эта, эта Эмине постоянно менялась и в один и тот же день могла казаться Халилю то красивой, то отталкивающей, то вызывающей жалость. Вот и сейчас, в лучах яркого солнца, она казалась ему жалкой, и он чувствовал досаду.

Халиль видел, как, вымыв посуду, Эмине боязливо вошла в море в своем стареньком платьице. Вода еще не доставала ей до колен, а она уже поспешила сесть, и платье ее раскрылось, как зонт. Волны плотно прибили края платья к воде. Эмине несколько минут, не двигаясь, посидела у берега и вышла из воды. Другие, купаясь, веселились, радовались, а Эмине была какой-то робкой, скованной. Она как-будто пугалась каждого взгляда, стыдилась даже находившихся рядом женщин.

Халиль с негодованием смотрел, как она выходила из воды. Платье прилипло к телу, четко обрисовав грудь и ноги. Халиль ревновал. Эмине стремглав юркнула в палатку и, высунув оттуда голову, улыбнулась Халилю. Тот осуждающе покачал головой.

Под вечер жара заметно спала. Берег окутала приятная прохлада. Халиль неподвижно сидел, курил цигарку за цигаркой. Селим, сын Кадир-аги Хусейн и другие сынки богачей состязались, кто дальше прыгнет. Халиль зло покосился на Селима. Не любил он его. Между тем все были с Селимом в приятельских отношениях.

Парни по очереди прыгали, но никто не мог прыгнуть дальше Селима. За состязанием с интересом следили и те, кто был на берегу, и те, кто оставался в палатках.

— Где им тягаться с моим братом, — то и дело повторяла Назмие.

А Селим хвастливо добавлял:

— Я пожму руку любому, кто прыгнет дальше меня.

Несколько парней снова попробовали свои силы, но опять потерпели неудачу, и в конце концов на площадке не осталось больше желающих. Проведенная куриным пером черта, до которой допрыгнул Селим, так и осталась недосягаемой для других. Халиль подумал, прикинул, огляделся. Потом медленно поднялся, глубоко вздохнул и направился к площадке. Он смерил взглядом расстояние от места толчка до прочерченной пером линии, затем посмотрел на палатки. Затаив дыхание, на него глядела Эмине. Халиль снял ботинки, закатал штаны до колен, засучил рукава и снова посмотрел на Эмине, будто она могла прибавить ему силы. Эмине поняла его взгляд.

Халиль разбежался, с силой оттолкнулся, прыгнул и обошел Селима на целую пядь.

После захода солнца все вокруг изменилось: и запах моря, и ветер, и песок. Вечер окутал берега лиловым туманом. Быстро темнело. Вскоре перед палатками и повозками зажгли фонари, снова задымили печки, зашипел жир, заплакали дети, а море стонало и шумело, вызывая ощущение бесконечности и освежая сердце, словно благодатный дождь. И люди невольно обращали лица к морю, переживая один из прекраснейших дней своей жизни; казалось, они лишь сейчас поняли, что жизнь не вечна и надо спешить жить.

У палатки ужинали Дурмуш, Хусейн, Назмие и дети. Эмине и Ребиш прислуживали. Ремзи поглядывал то на хозяина, то на мать, то на море и думал о своем. В такие минуты он с особой остротой чувствовал, что ему непременно надо учиться.

В стороне Али Осман, Сулейман и Халиль кормили волов.

Чем дальше продвигалась ночь, тем тише становилось вокруг, тем отчетливее слышался шум моря. Фонари перекочевали внутрь палаток, всего несколько осталось снаружи. Их тусклого света не хватало, чтобы отодвинуть темноту хотя бы до кромки моря. В такие часы хочется покурить, не спеша побродить по песку, полюбоваться морем, таким гордым в своем одиночестве, прислушаться к гулу волн, нескончаемой чередой набегающих на берег и отступающих назад, шурша песком. Халиль слышал, как при каждом его шаге под ногами, как под волнами, тоже шуршит песок. Было темно, и Халиль разделся догола. Когда ноги коснулись воды, он от неожиданности рассмеялся. Остановившись, Халиль сделал последнюю затяжку и выбросил окурок. Все так же радостно смеясь, побежал вперед и нырнул. Накрывшая его соленая вода, ее запах стали частью его самого. Казалось, он давно ждал этой мягкой, дружеской ласки моря. Уныния как не бывало. Халилю даже подумалось, что наконец-то он освободился от всего, что отравляло ему жизнь. Плеск волн ласкал слух, как любимая песня. В тусклом, призрачном свете фонарей палатки и повозки казались сказочными видениями, а от волов будто остались лишь плоские половинки — те, что были обращены к свету. Халилю вдруг захотелось, чтобы волы, как люди, могли радоваться, веселиться, купаться в море. Но он тут же улыбнулся своим нелепым мыслям: "Ну и башка у меня! Они же волы! Чего от них ждать?!"