Халиль подошел к мешку, потрогал его.

— Этот?

Мешок и в самом деле оказался тяжелым. Из комнат доносились голоса: господа, видимо, только-только просыпались.

"Я, как и ты, Эмине, обездоленный, — сказал про себя Халиль. — Иначе разве бы я допустил, чтоб ты ходила со склоненной головой, как сирота?"

Халиль пригнулся, подставил спину. Ребиш и Эмине взяли мешок за углы, помогли Халилю взвалить его на спину. Халиль медленно выпрямился, подтянул мешок повыше, чтобы он был точно посередине спины, и начал спускаться с лестницы. Эмине смотрела Халилю вслед, ей казалось, что она на себе ощущает тяжесть этого мешка.

— Эмине! — позвала Ребиш.

— Да.

— А ты, доченька, отнеси вот эти подушки.

Эмине схватила подушки и побежала. Халиль тяжело ступал, согнувшись под огромным мешком. Эмине, не смея обгонять Халиля, шла сзади, в двух шагах от него.

Дервиш поил волов. Али Осман и Сулейман умывались. Они помогли Халилю снять мешок. Освободившись от ноши, Халиль почувствовал себя легким, почти невесомым.

Эмине с подушками в руках стояла, глядя в сторону, точно провинившийся ребенок.

— Куда их положить, Халиль?

Халиль взял подушки и швырнул на повозку.

— Кто тебя сюда послал? Мать, что ли? Чего ты не видала на этом море?

— Если не хочешь, я не поеду, Халиль.

Халиль задумался.

— Не хочешь, чтоб я ехала, — так и скажи, я тотчас же вернусь домой. Как скажешь, так и поступлю.

Подошла Ребиш, неся множество свертков и узелков.

— Что с тобой?

— Ничего, — буркнула Эмине и, взяв у Ребиш свертки, понесла их к повозке.

— Чтоб тебе пусто было! — накинулась Ребиш на Халиля. — Чего тебе надо от бедной девушки?

— Ничего не надо.

— Что он тебе сказал? — пристала Ребиш к Эмине.

Эмине метнула взгляд на Халиля.

— Ничего. Что он мог мне сказать?

— Сказал, я по его лицу вижу, что сказал.

Эмине молчала.

— Не скажешь, что он тебе говорил? — не унималась Ребиш.

— Сказать? — спросила Эмине Халиля.

— Говори, если есть о чем сказать.

— Он не хочет, чтобы я ехала, — ответила Эмине, улыбаясь Халилю.

Ребиш подбоченилась:

— Это почему же, а?

— Тебе, мать, нечем больше заняться, что ли? Если будете застилать дно повозок, то начинайте. Утро уже, вот-вот господа выйдут.

Халиль вскочил на повозку.

— А ты помолчи, — шепнула Ребиш Эмине. — Уж я его проучу!

Втроем они начали стелить на пол первой повозки коврики, раскладывать подушки с шелковыми наволочками, обвязали волам шеи разноцветными платочками, и повозка стала похожа на свадебную.

Один за другим просыпаются хозяева и гости, съехавшиеся в господский дом, чтобы вместе отправиться на море. Во дворе начинается оживление. Каждый год в это время, когда с полевыми работами покончено, а урожай собран и обмолочен, деревенские богачи с семьями отправляются на две-три недели к морю. Таков издавна заведенный обычай.

В ночной сорочке до пят и тюбетейке Кадир-ага, похожий на привидение, смотрит с веранды на готовые к путешествию повозки.

Его дети, сноха, внуки и слуги, точно стадо баранов, толпятся во дворе.

— Ничего не забыли? — строго спрашивает Кадир-ага.

— Все в порядке, хозяин, — отвечает Халиль.

Дурмуш-ага подзывает к себе Мухиттина, наказывает неусыпно следить за петухом, угрожая спустить семь шкур, если что случится.

Раздается утренний эзан[25]. Повозки начинают выстраиваться в ряд, В это необычное утро дети, женщины, мужчины громко и возбужденно разговаривают, обмениваются шутками. Уже рассевшиеся по повозкам женщины перекликаются друг с другом, малыши плачут.

Вначале к месту сбора подъезжают три повозки Кадир-аги. Следом за ними — повозки Дурмуш-аги и его брата Хусейна. Возницы располагают повозки в строгом порядке, так, чтобы впереди каравана шли четыре повозки, предназначенные для мужчин. Кто подает назад, кто выезжает вперед. Халиль везет женщин. Ребиш с детьми устроилась в повозке Али Османа.

Становится все светлее. Деревенские улицы постепенно стряхивают с себя ночное оцепенение. Просыпаются люди, животные, птицы, просыпается все, даже валяющиеся на улице куски жести ярко вспыхивают под лучами солнца.

— Эй, люди, все готовы?

— Готовы, готовы!

— Тогда трогай!

Одна за другой повозки трогаются с места.

— Счастливого пути!

— Счастливого пути!

— И вам всего хорошего!

Колеса начинают тихо поскрипывать, затягивают им одним понятную песню. Колеса сами ее сочиняют.

Когда повозки выезжают из деревни, суета и галдеж постепенно стихают.

Сквозь стенки повозки почти не слышны визг и крики избалованных детей, бессмысленные и скабрезные разговоры людей, пресыщенных жизнью. Сиротливо остаются позади последние сады и дома, погруженные в деревенскую тишину. Некоторые из уезжающих провожают их грустным взглядом, словно расстаются с ними навсегда. Для одних это грустное расставание, для других — праздник, начало веселого путешествия. Утро прихорашивает деревенские дома, по небу бегут редкие облака, наслаждаясь прохладой, и та самая деревня, из которой обычно норовят убежать, сейчас манит к себе, как любимое дитя. Скрипят колеса. Темно-зеленые кроны оставшихся позади деревьев вскоре превращаются в круглые зеленые шары, постепенно сливающиеся в сплошную зеленую полосу. Полоса эта мало-помалу распадается на отдельные темные островки, которые все уменьшаются под тяжестью небосвода.

Перед восходом солнца землю, дороги, поля заливает мягкий ласковый свет. В солнечном восходе кроется удивительная тайна, и потому так хорошо мечтать в этот ранний час. Под необъятным небосводом, в утреннем тумане, который вот-вот рассеется, людей охватывает изумление перед волшебной силой природы, суть которой невозможно постичь, но которая, презирая расстояния, связывает воедино великое множество мыслей, великое множество неведомых красок, великое множество букашек, птиц, кустов, трав, цветов, земель…

Бренчат ведра, подвязанные к осям повозок, плывет дорога под колесами, отступают поля. Под неумолчный скрип колес, к которому время от времени примешиваются голоса, крики, детский плач, караван уходит все дальше и дальше.

— Селим едет!

— Селим едет!

— Селим-аби едет!

Халиля передернуло от злости, так не любит он этого Селима. Он оборачивается: оставляя за собой облачко пыли, их догоняет всадник.

Шакал Омар, который едет на одной из последних повозок, тоже питает жгучую ненависть к Селиму. Краем глаза смотрит он на свою Халиме. Она, как и все остальные, разинув рот, глядит на дорогу. Это еще больше злит Омара, и он вымещает злость на волах. Волы делают рывок, сидящие в повозке валятся друг на друга.

Селим едет на своем белом коне. От ветра волосы у Селима растрепались. Красный платок, повязанный вокруг шеи, очень идет ему. Подъехав к повозкам, Селим кричит:

— Привет народу!

— Привет! — отвечают ему.

Назмие, жене Дурмуш-аги, явно льстит, что к ее брату проявляют такой интерес.

— Где это ты задержался, Селим?

— И не спрашивай, сестра, — ответил он, игриво улыбаясь, после чего перекинулся несколькими словами с девушками и чем-то их насмешил.

Что бы ни делал Селим, все казалось Халилю омерзительным. В каждом его слове и поступке Халиль чувствовал фальшь и презирал тех, кто перед Селимом заискивал. Заметив, что Эмине, высунув голову, с улыбкой глядит на Селима, Халиль со злостью подумал: "А тебе, дрянь, чего надо?"

Селим погарцевал у повозок, в которых ехали мужчины, потом, обдав их пылью, поскакал вперед.

"Будь у меня лошадь! Вот такая, как эта…" — подумал Халиль и вспомнил свои недавние мечты.

Под лучами солнца простиравшиеся по обе стороны дороги хлопковые посадки и пустые, скошенные поля, стряхнув с себя сумрачность, засверкали яркими красками. К полудню раскаленное солнце уже набрасывалось на людей и волов, как бешеная собака. Люди под навесами притихли, дремлют, сморенные жарой, обливаются потом. В мерно покачивающихся повозках их убаюкивает, как в люльке. Пышащий жаром проселок стелется под колесами и, словно стекая, уходит назад. Солнце на полпути к закату, ветер дует как-то нехотя, словно чертыхаясь сквозь зубы. От ветра трепещут навесы. Звонко посвистывая, над холмами порхают синицы. Вдоволь выспавшись, вылезают из повозок дети. Они сонно таращат глаза, потом вдруг замечают, как все изменилось вокруг, пока они спали. В этих краях, где все краски словно смешаны вместе, даже солнце, даже пыль и земля выглядят иначе.

В повозках, где едут мужчины, расстелили скатерти, на них анисовая водка и закуска. Звучат песни. На обочину высыпали из повозок мальчишки и девчонки. Они гоняются друг за другом, забегают на чью-то бахчу, срывают все, что попадется под руку: початки кукурузы, арбузы, большие дыни и пахучие маленькие дыньки… Каждый год во время поездок к морю происходит одно и то же. Там, где побывают дети, все опустошено, словно после налета саранчи. Нет большего удовольствия для детей, чем забраться в чужой сад, на чужую бахчу.

Под огромным деревом у дороги семь могил. Те, кому доводилось проезжать здесь, знают, что на эти могилы принято ставить свечи. Сделав привал на несколько минут, путники по традиции привязывают к веткам дерева у могил пестрые лоскуты, загадывая самые сокровенные желания[26]. В этих могилах, как гласит предание, покоятся семь братьев, чьи семь звезд сияют нам с неба. Братья в один час пали на поле брани, но смерть не в силах была разлучить их, и вот теперь каждый вечер из глубины небес ослепительным блеском сияет созвездие. Семь звезд горят и лучатся светом сердец семи добрых и мужественных людей.

Селим давно уже доскакал до могил и теперь отдыхает в тени дерева… После короткой остановки караван снова трогается в путь. На этот раз Селим едет рядом с повозками и по очереди катает на своей лошади детей.

Теперь почти все идут пешком. Одним надоело в душных повозках, другие вылезли поразмяться. Оживились даже самые старые. Они с удовольствием идут по дороге, по которой ходили давным-давно. Мальчишки прыгают от восторга. И вся эта пестрая толпа спешит вслед за повозками.