— Но ты хоть скажи, хочется тебе ехать или не хочется, — настаивала мать.

— Скажете ехать — поеду.

— Ясно. Тебе хочется поехать, — рассудил Махмуд.

— Теперь слово за вами. Дайте свое согласие, и дело с концом, — сказала Ребиш.

— Что скажешь, муж? — спросила Азиме.

— Пусть едет, раз ей хочется.

— А ты что молчишь? — обратилась Азиме к дочери.

— Скажете ехать — поеду, — повторила Эмине.

— Сестрица Ребиш, вы только жалейте там Эмине, чтобы она не очень устала от этой поездки. Бедняжка и без того в поле извелась, — попросил Махмуд.

— Я, Махмуд, люблю Эмине не меньше тебя, — сказала Ребиш. — И забочусь о ней не меньше вашего. Так что не беспокойся.

— Прошу тебя, Ребиш, — взмолилась Азиме, — не давай девочку в обиду.

— Будь спокойна.

— Смотри, сестрица, чтобы с чадом моим ничего не случилось, чтобы в море не утонула. Эмине — наше единственное сокровище.

— Надо же такое сказать, — проворчал Махмуд и повернулся к дочери: — Эмине!

— Что, отец?

— Хочешь поехать, дочка?

— Если прикажете, поеду!

— Ладно, поезжай. Только будь осторожна.

— Так и быть, пусть едет, — повернулась Азиме к Ребиш и спросила: — Когда же ей прийти нужно?

— Да хоть сейчас. Нам ведь подготовиться к отъезду надо.

— Ладно, пусть сейчас и идет. Вещи пока не бери, Эмине, я сама уложу что надо.

— Только умойся, причешись да приоденься, — распорядился Махмуд.

Эмине вскочила и помчалась собираться. Умывшись, подбежала к зеркалу, повязала платок, который, по ее мнению, был ей очень к лицу, надела чистую кофточку и шаровары. Лицо девушки сияло. Она чувствовала себя красавицей, которую ждет небывалое счастье. Глаза ее блестели. Охватившее Эмине возбуждение укрепляло в ней предчувствие перемен.

По дороге Эмине улыбалась.

— Что это ты, доченька? — спросила Ребиш.

— Ничего, просто так.

— Просто так не бывает. Да пошлет аллах тебе счастья, проказница! Думаешь, я не знаю?

— О чем вы?

— Дядя Камбер мне все рассказал.

Эмине тихонько засмеялась и с нескрываемой радостью спросила:

— А кто из возчиков едет?

— Али Осман и Сулейман.

— Ради аллаха, говори правду.

— Клянусь аллахом, дочка, Али Осман и Сулейман.

Эмине сразу как-то сникла.

— А Халиль? Халиль не едет?

— Зачем тебе Халиль, негодница эдакая?

— Тогда и я не поеду.

— Что вас с Халилем, веревкой связали?

— Не поеду, Я только и согласилась из-за Халиля. Иначе нечего мне там делать, на этом вашем море. Думаешь, я дура? Ехать, чтобы сносить обиды, унижения? Не поеду! Пропадите вы все пропадом! Без Халиля шагу не сделаю!

— И вправду не поедешь?

— Да чтоб я ослепла, если вру!

— Шагай, шагай, не бесись!

Эмине повела плечами, надулась как ребенок, готовый заплакать, потом вдруг сказала:

— Я пойду домой, — и повернула обратно.

Ребиш схватила ее за руку:

— Ишь, беспутная, распрыгалась! Давай шагай! Едет твой Халиль. Едет, чтоб его перекосило!

— Едет? Это правда? Если не поедет… с полдороги убегу, клянусь аллахом!

— Да успокойся ты! Едет он. Кто, кроме Халиля, может нас туда отвезти?

— Откуда мне знать? Поверила твоим словам, вот и испугалась.

— Ты что, доченька, так любишь этого Халиля?

— Ох, если б ты знала, что со мною творится! Сердце на части разрывается! А ему хоть бы что. Только раз поговорил со мною, в поле. И ни разу после этого не подошел, даже не смотрит на меня. Вчера проходил мимо, так — веришь? — головы не повернул.

— Может, ты чем обидела парня?

Эмине остановилась.

— Умереть мне молодой, если я ему хоть словечко обидное сказала!

— Чего остановилась? Иди и рассказывай.

— Глядит на меня косо, будто я у него что украла!

— Может, забота у него какая есть?

— Какая у него может быть забота? Сама подумай!

— Все мужики такие, чтоб им околеть! Вечно молчат и думают, будто могут что-то путное придумать. Не волнуйся, все образуется. Как говорится, нет худа без добра. Подожди только маленько.

Чем ближе подходили они к господскому дому, тем сильнее волновалась Эмине. Войдя в ворота, она сразу же приметила Халиля. Он стоял с топориком на телеге и мастерил перекрытие из веток шелковицы. Халиль и Эмине посмотрели друг другу в глаза и замерли.

— Хватит тебе, проказница, — прошептала Ребиш, — успеешь насмотреться. Пошли!

Эмине стояла неподвижно, будто не слышала.

— Вот божье наказание, иди же наконец! — ущипнула ее Ребиш, потеряв терпение, и потащила Эмине за собой.

Девушка поплелась за Ребиш, поминутно оглядываясь назад, пока не исчезла в дверях дома.

В ушах у Халиля зашумело, его обдало жаром… Али Осман, не сводивший с дверей глаз, покачал головой. Халиль отвернулся и принялся снова гнуть ветки, привязывая концы к краям повозки.

Халиль проснулся под своим пологом на крыше хлева и, сидя на постели, курил. Тоска, снова тоска. Она лишила Халиля покоя. Лишь изредка мечты отвлекали его от жизненных невзгод, но и то ненадолго. Будь он таким жизнерадостным, как улыбка Эмине, таким жизнелюбивым, как сама Эмине, он разогнал бы грызущую его тоску! Стоило Халилю подумать о том, сколько надо денег, чтобы содержать семью, и ему делалось страшно. Он приходил в отчаяние и замыкался в себе. Халиль понимал, что для полного счастья одной любви мало, что мечты его несбыточны, и не мог избавиться от тоски, потому что все, с чем он сталкивался, возвращало его с небес на землю, приводило в уныние. Где-то в глубине его сердца жила боль, то почти угасавшая, то нестерпимая, и тогда он с особой остротой чувствовал свое одиночество.

Последние месяцы прошли в душевных муках. Он маялся от своей любви, понимая, что будущее его беспросветно. Порой он стыдился своих чувств к Эмине, ругал себя за то, что в разговорах с ней городил всякую чепуху. "Я горы для тебя сворочу!" — вспоминая эти слова, Халиль от злости скрежетал зубами. "Это ты горы своротишь?! Ты, несчастный батрак, голодранец! Ни дома у тебя нет, ни денег, даже кружки своей нет. Где тебе мечтать о любви, о семье?"

Невидящими глазами смотрел Халиль в пустоту и думал, думал, думал. "Надо быть богатым, ну, на худой конец, иметь коня. Непременно белой масти. Садись на него, хватай Эмине и гони. Были бы деньги, был бы и конь, белый конь, а потом была бы и Эмине!"

Али Осман, Сулейман, Дервиш и Мухиттин спали на земляной крыше на разложенных в ряд соломенных матрацах. Тихое место под открытым небом — это все, что у них было. Может, потому и казалось, что освещавшее их своим ровным светом утро рождалось только для них одних. Стоявшие у постелей старые башмаки удивительно напоминали своих владельцев. Изодранные, грязные, разбитые, со стоптанными каблуками… Можно подумать, что башмаки жили жизнью Али Османа, Дервиша или Сулеймана.

А солдатские ботинки, изрядно поношенные? Ведь и они тоже чем-то походили на Халиля. С виду еще крепкие, они таили в себе безысходность, тоску.

Али Осман приоткрыл глаза и увидел сидевшего на постели Халиля. У него было такое печальное лицо, что сердце Али Османа сжалось от боли.

— Что с тобой? — встревоженно спросил Али Осман.

Халиль не ответил на вопрос, но тотчас встал и начал одеваться.

— Сам себя изводишь.

Халиль уже слышал когда-то эти слова, и они всколыхнули в нем воспоминания.

— Не надо принимать все так близко к сердцу.

Халиль взял картуз, ударил им несколько раз по коленям и, не говоря ни слова, посмотрел в глаза Али Осману. Затем, опустив голову, пошел к лестнице. Али Осман глядел ему вслед. Халиль медленно спускался: ступенька, еще одна, еще… Он словно куда-то проваливался и наконец исчез, оставив после себя безмолвие, как упавший в воду камень. В этом безмолвии утонул весь двор. Вскоре в окне господского дома засветился бледный огонек. Потом вспыхнул такой же тусклый глазок на небе.

— Сулейман, эй, Сулейман, пора вставать! — крикнул Али Осман.

Распахнулось одно из окон господского дома.

— Халиль! Халиль!

Халиль умывался.

В окне показалась Ребиш… Из-за ее спины выглядывала Эмине. Халилю было неприятно, что Эмине как будто пряталась и часть ее лица была скрыта от него. Он не мог разобраться в своих чувствах, понять, отчего вдруг начинает злиться на Эмине, старается всячески ее унизить, представить себе ее уродливой, высохшей под палящим солнцем на хлопковом поле… Имя Эмине связывается у Халиля не столько с самой девушкой, сколько с его чувством к ней. И боль утраты этого чувства, вычеркнутого Халилем из сердца, постоянно его терзает. Он пытается убежать от своей любви, но от самого себя не убежишь. Как ни уговаривает себя Халиль забыть Эмине, она продолжает жечь его сердце огнем любви.

Почему не идет у него из головы ее образ, почему она вспоминается ему в изодранной одежде с заплатами? Откуда эта тоска? Иной раз он понимает, что причина его душевной слабости в нем самом. Стремление заглушить или убить чувство, украшающее его жизнь, рождено сознанием собственной ничтожности. Стоит ему вспомнить об Эмине во время работы, когда с него ручьями катится пот, или когда рядом с ним стоит кто-то из хозяев, или же когда он валится с ног от усталости, и Эмине теряет в его глазах всякую привлекательность. Но в другие минуты Эмине для него — луч надежды, свет, боль… И Халиль это знает. Но у него нет дома, нет денег, нет ничего и никого…

У дверей дома Халиля ждала Ребиш.

— Иди-ка, милый, сюда! Никак не можем справиться вон с тем мешком. И так мы с Эмине пробовали, и эдак — ничего не получается.

Халиль представил себе, как Эмине пытается поднять тяжелый мешок, как она тужится, кряхтит. Наверное, лицо ее в этот момент делается уродливым, вызывает отвращение.

Посреди коридора высился огромный мешок. Рядом с ним, потупив глаза, стояла Эмине. Халиль почувствовал щемящую жалость и раскаялся в том, что так думал о девушке. Он поглядел в лицо Эмине. Она, конечно, ничего не заметила. На Халиля смотрели воспаленные от недосыпания, усталые глаза, лицо у девушки было совсем еще детское, но измученное. Всегда грустная, сегодня Эмине выглядела совсем несчастной.