Под лучами утреннего солнца Енидже походит на добродушного старика, покуривающего толстую цигарку, время от времени сплевывая липнущие к губам табачные крошки. Мотыжение, прополка, скирдование — со всем этим покончено. Молотилки успели пережевать скирды и разбросать по жнивью кучи соломы, похожие на остроконечные колпаки. Запахи смазочного масла, пшеницы, мазута и пыли исчезли так же, как и появились, — вместе с грохотом молотилок. Добродушный старик совсем выбился из сил и теперь отдыхает. По утрам, до самого восхода солнца, он отсыпается, около полудня ест кашу и салат, после еды выкуривает цигарку, а по вечерам, помыв ноги, лезет на плоскую крышу под белый полог и, отдав себя во власть ночной прохлады, засыпает.

В последние дни Эмине то и дело охватывает тревога. Каждое утро, когда сон уже покидает девушку и она готова проснуться, ей кажется, что она опоздала в поле. И тотчас жизнь становится невмоготу. В ужасе открывает Эмине глаза и, только поняв, что не нужно идти в поле, успокаивается. Эти рождающиеся в полусне страхи как бы продолжение недавней изнурительной страды, вконец вымотавшей ее душу и тело. И сегодня, проснувшись, она не сразу избавляется от чувства тревоги. Красная герань, розовая гвоздика, белые пологи — красива деревня в лучах солнца. Радостно смотреть на белизну полога, ощущать мягкость постели и подушки, наслаждаться одиночеством, свободно, как захочется, двигать руками и переворачиваться с боку на бок. Ощущение этой свободы наполняет душу истинным блаженством. От слегка покачивающихся ярко-красных цветов герани веет покоем. Эмине смотрит на цветы и делится с ними мыслями. Она верит, что в будущем, которое рисуется ей в мечтах, сохранится что-то и от этих мгновений, этого настроения, красок этого утра…

Закрыв лицо ладонями, Эмине снова и снова думает о том, что уже столько раз думано-передумано…

Во дворе Азиме вальком для белья выбивала зерна из колосьев. В тени под навесом Махмуд и Вели с увлечением мастерили игрушечные повозки из кусочков дерева.

— Вот это, — разъяснял Махмуд, показывая тонко выструганный стерженек, — будет ось. Если ось крепка, не бойся, нагружай сколько влезет. А вот из этого куска сделаем колеса — и повозка готова.

— А волы?

— С волами дело проще.

— Один пусть будет рыжим, другой — черным. И непременно чтоб с рогами. Большими-пребольшими — вот такими!

— Не беспокойся. Я тебе таких волов сделаю, что во всем Юрегире лучше не найдешь.

— Только чтоб были большими-пребольшими!

— А я тебе и сделаю больших-пребольших.

— А потом, папа, давай возницу вырежем. И усы ему приделаем.

— Тоже скажешь! Как можно, глупыш, свою повозку доверять другому! Нет лучше возницы, чем ты сам. А теперь перекур. Сейчас свернем цигарку потолще и закурим. Ладно?

— Ладно.

— Знал бы ты, сынок, каким возницей был твой отец! — свертывая цигарку, заговорил Махмуд. — На весь Юрегир славился. Это уж точно, на весь Юрегир! Да только проклятая судьба обломала мне крылья и забыла про меня… А ведь, бывало, скажет кто-нибудь: "Вон Длинный Махмуд из Енидже!" — и все расступаются. Остальные возницы твоего отца как огня боялись. И вот на тебе — согнула меня судьба в бараний рог.

Махмуд тяжко вздохнул, послюнил цигарку языком и заклеил.

— Папа, а я смогу стать возницей, когда вырасту?

— Зачем тебе быть возницей? Ты, Вели, учиться будешь. Выучишься — человеком станешь. Вон смотри, Ремзи, сын Камбера, закончил нашу школу, а в этом году, говорят, в Кадыкёй пойдет учиться. Далековато, правда, но он от своего не отступит. Так что бери с него пример. Этой осенью ты тоже в школу пойдешь. Накуплю тебе тетрадок, карандашей, книжек.

— А я выучусь, а потом возницей стану.

— Так не годится, сынок. Ты должен стать настоящим эфенди. Разве пристало грамотному возницей быть? Теперь возница в Юрегире — последний человек, все равно что батрак-молотильщик. Возниц и молотильщиков стороной обходить надо, потому что их занятие, сынок, истинно божья кара. Хорошенько запомни мои слова: молотильщики — раз, возницы — два! Запомнил?

— Молотильщики — раз, возницы — два! — повторил Вели.

— Точно. В мое время возницы были совсем другими. Тогда эта профессия считалась почетной. Перед нами люди расступались. А теперь? Теперешние возницы и в подметки прежним не годятся…

— А Халиль-аби?

— Халиль не такой. Про него плохого не скажешь. Это ты верно подметил. Его ведь Али Осман с Сулейманом учили, а они возницы старого закала, вроде меня.

Эмине зачерпывает подносом пшеницу и веет ее. Ветер относит мякину, а красные пшеничные зерна падают на расстеленное покрывало, образуя горку. Шелуха летит по ветру, метется по земле, покрывая ее золотой чешуей.

Азиме, устав молотить, утерла пот и крикнула:

— Эмине! Иди-ка помоги, а то у меня руки отваливаются.

Эмине садится вместо матери и принимается бить вальком по колосьям, С каждым ударом колоски делаются все тоньше, зерна выскакивают в шелухе или совсем чистые. Ласково пригревает солнце, но день еще хранит утреннюю свежесть. Пахнет пшеничным зерном, в воздухе носятся золотые чешуйки, и под размеренный стук валька Эмине думает о Халиле. По лицу девушки блуждает счастливая улыбка, в глазах светится надежда…

После полудня, когда тени домов заметно удлинились, все краски стали более мягкими, бархатистыми, как всегда бывает в эту пору дня.

Махмуд спал, посапывая. Вели играл с глиняными волами, которых смастерил для него отец. Азиме с дочерью молча ссыпали зерно в торбу. Проснувшись, Махмуд почесался, сплюнул и спросил:

— Азиме, когда хозяева на море отправляются?

— Откуда мне знать? Будто других забот у меня нет.

Махмуд прислонился к стене и принялся сворачивать цигарку.

— Да я просто так спросил. Эх, жизнь наша! Было время, когда я сам их на море возил. Они ехали всем семейством, сразу на нескольких повозках. Я первой повозкой правил. Тогда еще был жив старый Сырры-ага, отец Кадир-аги. А я был совсем молодой.

— Что прошло, того не вернешь. Ты в сегодняшний день смотри.

Широко размахивая руками, к ним шла Ребиш. Еще издали она, улыбаясь, прокричала:

— Бог в помощь, сестрица Азиме!

— Пусть и тебе он поможет, как мне!

— Ну, ты легка на помине, Ребиш, — сказал Махмуд. — Ей-богу, мы только что вспоминали о тебе. Разве не так, жена?

— Что же тут удивительного, — весело ответила Ребиш. — Недаром говорят: вспомнишь доброго человека, а он тут как тут.

— Скажешь тоже! Да если бы все были добрыми вроде тебя, мир давным-давно сгинул бы. Мы, к примеру, ни одного доброго дела от тебя не видели, чтоб тебе пусто было!

Ребиш рассмеялась;

— Да не угаснет твой очаг, Махмуд!

— Добро пожаловать, — сказала Эмине, подавая гостье миндер[24].

— Рада тебя видеть, Эмине. Да пошлет тебе аллах здоровья!

— Что ж это ты, Ребиш, такая-сякая, совсем нас забыла? — спросил Махмуд.

— Как я могу вас забыть, Махмуд? Старый друг врагом не станет. Вот видишь, пришла!

— Хватит увиливать. Говори прямо! Зачем пожаловала? Ты ведь просто так не придешь. Дело есть?

— Да образумит тебя аллах, Махмуд! Разве к друзьям только по делам ходят? Дай, думаю, схожу погляжу, как там Азиме и Махмуд поживают, о здоровье справлюсь. А ты…

— Добро пожаловать! — перебила ее Азиме. — Милости просим! Не обращай на него внимания. Он вечно ворчит. Это у него задушевным разговором называется.

— Значит, можно сказать, все дела переделали, — продолжала Ребиш. — Ни мотыжить больше не надо, ни жать, ни колосья подбирать. А булгур когда варить собираетесь?

— Даст бог, на следующей неделе. Так, Эмине?

— Да, мама. Раньше не управимся.

— Ну, хватит, безбожница, выкладывай, зачем пришла! — перебил их Махмуд.

— Ладно, раз тебе так уж невтерпеж, скажу.

— А что я говорил?! Эта обманщица без дела не заявится.

Ребиш взглянула на Эмине. У девушки оборвалось сердце.

— Так что же у тебя за дело? — спросила Азиме.

— Я за Эмине пришла.

— А зачем она тебе понадобилась?

— Назмие-ханым передает вам всем большой привет и говорит…

— Что же она, интересно, говорит, эта Назмие-ханым? — спросил Махмуд.

— Говорит, что через два дня они уезжают на море. Она просила передать вам привет и еще просила, чтобы вы разрешили Эмине поехать с ними.

— Ты, Ребиш, не виляй, а говори прямо, — сказал Махмуд. — Знаешь басню про ишака? Пригласили ишака на свадьбу. А он подумал-подумал и с вьючным седлом туда отправился. Спрашивают его люди: "Зачем тебе седло на свадьбу?" А ишак и отвечает: "Раз ишака на свадьбу зовут, значит, надо им или дров натаскать, или воды, а то б не позвали".

— Да не угаснет твой очаг, Махмуд! — рассмеялась Ребиш. — И откуда ты все эти басни знаешь? Но не бойся, работы там будет немного.

— Пусть работы немного. Но разве я не знаю, какие делишки творятся на этих курортах?

— Ну что ты, Махмуд! Пойми, мне одной не управиться: весь дом на мне. В кои-то веки попросила, так неужели не выручите?

— Когда едете? — спросила Азиме.

— Послезавтра. Какой же это день будет? Не среда ли?

— Среда.

— Ну вот, значит, в среду.

— А ты, дочь, что скажешь? — спросила Азиме.

— Что мне говорить? Как велите, так и поступлю.

— Тут, дочь моя, мы тебе не указ, — сказал Махмуд. — Работать ведь тебе. Послушай, что я тебе скажу, а потом решай. Вставать будешь чуть свет. Завтрак сготовишь, посуду вымоешь, постираешь, а там, глядишь, за обед приниматься надо. Пообедают хозяева — будешь им кофе варить, потом снова мыть посуду. Еще и за детишками придется присматривать, хозяйка целыми днями из моря не вылезает. Так и будешь до самого вечера волчком вертеться. Ночью тоже не отдохнешь. Ее ублюдок всю ночь орет, будто его режут. Какой уж там сон…

— Будь ты неладен! — прервала Махмуда Ребиш. — Сам не знаешь, чего мелешь. Эмине, доченька, не верь ты ему.

— Отец не станет тебе врать, — возразил Махмуд.

Эмине улыбнулась:

— Ничего я не знаю. Как велите, так и сделаю.