— Спасибо Сырры-бею, спасибо! Он и к нам на поле нынче заезжал, — сказала Азиме.

— Подошел он ко мне, — рассказывал Махмуд, — и спрашивает: "Как дела, Махмуд-ага?" Ты только подумай, жена. Не кто-нибудь, а Сырры-бей, сын Кадир-аги, назвал меня агой. Тот самый Сырры-бей, что за ночь шутя проигрывает в карты тысячи лир. Даже сигаретами меня угостил, целую пачку дал! Видали? Да за такого хозяина душу можно отдать, верно, жена? Дал мне эту пачку и говорит: "Все твои".

— Не пошли нам, аллах, печали после такой радости! — вздохнула Азиме.

Махмуд недовольный, что его перебили, выпустил дым прямо в лицо жене и продолжал:

— Потом он мне говорит: "Иди к любому снопу пшеницы, садись и рви колосья, пока не стемнеет. Сколько успеешь нарвать, все твое. Считай, говорит, это поле своим". Тогда я спросил его: "И Вели может рвать?" "Может", — ответил он. Лучшего эфенди и представить себе трудно. Халилю тоже спасибо, подсобил нам. Он всегда помогает.

Махмуд готов был рассказывать о Сырры без конца. Эмине вместе с Вели переносила на крышу колосья.

Подошел Муса, усталый, разбитый.

— Поздравляю, брат!

— Спасибо, Муса! А ты откуда узнал?

— Да все, брат, знают, все до единого знают, как тебе повезло. Только и говорят про это.

— Да ну! Иди-ка, я угощу тебя сигаретой. Не курево, а настоящий бальзам для легких! Иди, иди, не стесняйся. — Махмуд протянул Мусе пачку.

— Вот это да! — Муса даже глаза вытаращил. — Где ты их раздобыл? Такие только господа курят.

— Когда едят виноград, про виноградник не спрашивают. К тому же, учти, теперь и я агой считаюсь. Кури! Угощаю!

— Ну и везет же простофилям!

— Пусть я простофиля, зато сердце у меня чистое. Понимаешь? Чистое! Бери, бери! Еще бери, не стесняйся!

Муса взял вторую сигарету и заложил ее за ухо.

— Ей-богу, слава Сырры-бею! Таким и должен быть хозяин. Отцом должен быть для бедняков. А наших хозяев аллах нам в наказание послал.

Ночью Махмуд долго думал о Сырры. Постепенно события прошедшего дня вместе с усталостью отодвинулись куда-то далеко-далеко, и Махмуд уснул.

Проснулся он еще затемно, посмотрел на звезды, потом выглянул из-за полога: в предрассветный час слабо вырисовывались очертания домов и деревьев. Дул легкий ветерок. Махмуд с наслаждением вдохнул в себя запах утра. Жена, дочь и сын спали как убитые, казалось, они никогда не проснутся. Вели лежал, зарывшись головой в подушку. Махмуд закурил. Вьющийся от цигарки дымок, легкое трепетание полога, спящие жена и дети, неподвижные складки на одеяле — все это делало царившее вокруг безмолвие еще более глубоким и навевало грусть.

Неожиданно ночную тишь нарушил протяжный свист. Это свистел в свисток сторож Муса. Расколовший безмолвие свист долго отдавался в ушах Махмуда.

"Горемыка Муса!" — подумал Махмуд, и, будто снежная лавина, обрушились на него мысли о бедности. А ночь меж тем упивалась последней предрассветной тьмой.

Махмуд посмотрел на Вели. Жалко будить мальчонку! Сделал еще затяжку, не спуская глаз с сына, потом тихо позвал:

— Вели!

Вели не шелохнулся.

— Вели, детка! Вставай, родной! Пора!

Махмуд легонько толкнул сына. Вели высунул голову из-под подушки.

— Вели, сынок мой родной! Отец тебя очень любит, но вставать пора.

Что-то пробормотав, мальчик снова спрятал голову под подушку.

— Вели, сынок!.. Вставай, родненький! Я бы не будил тебя, если б мог. Я растил бы тебя, как растят своих детей хозяева. Ходил бы ты у меня в ботинках, в красивых рубашках, пил молоко, ел мясо. Я знаю, как надо любить своих детей, хорошо знаю. Только вот нищета — чтоб она сгорела! — замучила.

Махмуд опять легонько потряс мальчика за плечи.

— Вели!.. Сынок!.. Просыпайся!

— Дай хоть еще немножко поспать! — чуть не плача попросил Вели. — Хоть минутку!

— Опоздаем мы, сынок.

Вели наконец сел, посмотрел вокруг невидящими, пустыми глазами и снова плюхнулся на подушку.

— Детка, родной мой, пора идти. В поле поспишь, — целуя сына, умолял Махмуд. — Еще несколько дней потерпи, стисни зубы, а там отоспишься досыта. Пусть руки у меня отсохнут, если буду тебя тогда будить! А сейчас… Если мы опоздаем… Сам подумай: что с нами будет? — Он нежно погладил сына по голове.

Начинался день. Новый день. Горланили петухи. Махмуд стал одеваться. Было прохладно, пахло росой.

— Вели!

— Еще немножко, папа, вот столечко.

— Ради всего святого, Вели, — жалобно просил Махмуд, обнимая сына. — Сборщики колосьев уже ушли. Скоро пойдут и скирдовальщики. Когда же мы с тобой доберемся до поля? Я ведь калека, еле двигаюсь. Подумай, что будет с нами зимой? Отец тебя любит, сынок, очень любит. Каких я тебе повозок и волов налеплю из глины! А хочешь, из дерева вырежу?

Махмуд покрывал поцелуями лицо, глаза, волосы сына.

— Спроси меня, Вели, хочется мне тебя будить? Не хочется! Ох как не хочется! Сердце разрывается на части, но что поделаешь, сынок?

Всхлипывая, Вели открыл глаза и, совсем как взрослый, сказал:

— Лучше бы аллах прибрал мою душу! Я б хоть не мучился.

— Потерпи, Вели. Через несколько дней закончится перевозка снопов, и нам уже нечего будет собирать в поле. Тогда и отоспишься. А я тебе игрушечную повозку смастерю.

Махмуд одел ребенка, умыл его. Проснувшаяся от шума Азиме смотрела на них из-за полога.

Когда они вышли из дому, темнота понемногу стала рассеиваться. Небо светлело, отчетливее виднелись поля. По дороге Махмуд мечтал о том, чтобы снова приехал Сырры и разрешил им рвать колосья. Вели сонный, с закрытыми глазами плелся за отцом.

Звяканье жести, звон колокольчиков, гул земли… Махмуд оглянулся. Невыспавшиеся батраки тянули за собой своих мулов, волокуши и усталость, которая так и не прошла за короткую ночь.

— Что это вы сегодня запаздываете, дядя Махмуд? — спросил, подходя, Халиль.

— Вели моему нездоровится.

— А что с ним?

— Не знаю. Просто нездоровится.

— Что с тобой, Вели?

Вели, надув щеки, посмотрел на Халиля. Рядом ехал верхом на муле Ремзи. Халиль поднял Вели и усадил его позади Ремзи. Мальчики посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Батраки, обгоняя Махмуда, здоровались с ним и спешили дальше. Мимо проходили, засунув руки в карманы, заспанные мальчишки и девчонки. Лениво плетущиеся мулы тоже оставляли Махмуда позади.

Запыхавшийся, потный, Махмуд добрался до поля лишь с восходом солнца. Вели спал в тени под скирдой. Осторожно, чтобы не разбудить сына, Махмуд положил под скирду сверток с едой.

— О создатель, открой мне врата счастья! — произнес Махмуд и принялся собирать колосья, то и дело поглядывая на дорогу. — Услышал бы аллах мою мольбу и послал бы сюда Сырры-бея!

Вскоре проснулся Вели и тотчас поспешил отцу на помощь.

К полудню Дервиш привез кашу. Халиль, поев, как обычно, пришел помочь Махмуду и принес с собой немного каши и две лепешки.

— Приехал бы и сегодня Сырры-бей! Вот было бы здорово! Что ты на это скажешь, Халиль?

— Сегодня утром, дядя, Сырры-бей уехал в Адану. Мне только что Дервиш сказал. Он его до шоссе довез.

Бодрое настроение покинуло Махмуда. Халиль вынул из кармана смятую пачку сигарет и протянул ему…