Возчики и скирдовальщики расселись вокруг общих мисок.

— Просим, бей, поешьте вместе с нами! — предложил Халиль, обращаясь к Сырры.

— Спасибо, Халиль. Ешьте себе на здоровье. А мне пора.

Внимание Сырры привлекли Длинный Махмуд с сыном, которые продолжали собирать колосья чуть ли не на самой середине жнивья.

— Кто это? — спросил Сырры.

— Длинный Махмуд с сыном, — ответил Али Осман.

— Длинный Махмуд? Наш бывший возница?

— Да, когда-то он был возницей. Потом на него свалился котел, перешиб ногу, и ее отняли.

Халиль посмотрел на Сырры, взгляды их встретились, и Халиль медленно опустил голову, словно был в ответе за случившееся несчастье.

Сырры поднялся. Якуб бегом кинулся к лошади, отвязал ее и подвел к Сырры.

— Ну, всего вам! — Сырры вскочил на лошадь.

— Счастливого пути, бей!

Сырры поскакал прямо к Длинному Махмуду. Увидев приближавшегося хозяйского сына, Длинный Махмуд выпрямился, вытер пот со лба. Вели испуганно прижался к отцу.

— Папа, он нас прогонит?

— Не знаю, сынок, не знаю, дорогой.

Сырры остановил коня.

— Бог в помощь, Махмуд-ага! Что это ты здесь делаешь?

— Счастье свое собираем, бей. От вашей доброты и нам перепадает.

Сырры улыбнулся.

— А почему ты, Махмуд-ага, не идешь в тень отдохнуть? Неужели не устал?

Махмуд горестно покачал головой.

— Я, бей, калека, за другими мне не угнаться. Ну а Вели мой — еще дитя. Сколько он соберет? За весь день мы вместе с ним соберем от силы семь-восемь пучков. Это несколько горстей пшеницы. И на том спасибо. Нам ведь тяжко приходится. Вы, бей, и представить себе не можете, как тяжко.

Сырры помолчал, не зная, что ответить, затем сказал:

— Но трудно ведь собирать колосья таким способом?

— Терпеть голод, бей, куда труднее. А когда дети голодают, это совсем страшно. Нынче не помучаешься, бей, завтра зубы положишь на полку. Руки не протянешь, никто ничего не подаст! Вам, бей, этого не понять!

Сырры призадумался, вынул пачку сигарет, сунул одну в рот, спросил:

— Закуришь, Махмуд-ага?

— Спасибо, бей, не откажусь.

Махмуд вытер руки о штаны, провел языком по сухим, потрескавшимся губам. Поймав брошенную ему пачку, осторожно вытащил одну сигарету, остальное сунул в руку Вели. Тот поднес пачку Сырры.

— Не надо, Махмуд-ага, возьми себе.

— Всю пачку? — не поверил Махмуд.

— Конечно.

Махмуд обрадовался как ребенок, чуть не заплакал от счастья, широко улыбаясь, он посмотрел на сына. Тот тоже едва сдерживал радостную улыбку.

— Спасибо, бей, пребольшое спасибо! Да превратит аллах в золото все, чего вы коснетесь!

Растрогавшись, Сырры сказал, указывая пальцем на лежавшие перед ним снопы пшеницы:

— Видишь эти снопы, Махмуд-ага? Так вот, иди, садись около них и рви колосья. Сколько нарвешь до вечера — всё твоё.

Махмуд опешил. Сигарета, которую он хотел поднести ко рту, задрожала в руке.

— Прямо из снопов? — запинаясь, спросил он. — Можно рвать прямо из снопов? Правда?

— Ну конечно же, правда. Сколько успеешь нарвать, все будет твоим, Махмуд-ага.

— Махмуд за вас жизнь отдаст, бей. Ноги ваши целовать будет. Не иначе как сам аллах послал вас нам. — Махмуд потушил сигарету и, пряча окурок в карман, спросил: — И Вели может рвать, бей?

— Может.

Опираясь на костыль, Махмуд всем телом подался вперед и, припав к сапогам Сырры, стал целовать их, бормоча:

— Жизнь за вас отдадим. И Вели, и вся моя семья…

— Ладно, Махмуд-ага! — Сырры тронул коня. — Всего вам доброго.

— Спасибо вам, бей! Спасибо! Да пошлет вам аллах счастливого пути!

Сырры улыбнулся Вели и пришпорил коня.

Махмуд торопливо заковылял к снопам, словно их собирались увозить. Вели уже был там и дожидался отца.

— Рви, сынок! Рви, дорогой! — закричал Махмуд. — Не теряй времени, рви!

Махмуд уселся возле снопа и, что-то тихо бормоча, принялся за работу. Он молился за здоровье Сырры и одновременно вырывал из снопа колосья, набирая их в руку столько, сколько помещалось между большим и указательным пальцами, связывал концы соломой и аккуратные пучки укладывал в ряд. Он представлял себе, как обрадуются жена и дочь, и то уносился мыслями далеко-далеко, то возвращался к действительности. Он почти боготворил своего благодетеля.

Вдруг Махмудом овладело беспокойство. А что, если подъедут возчики и увезут снопы? Махмуд оглянулся и увидел Халиля, шедшего к нему с миской в руке, двумя лепешками под мышкой и серпом на плече.

— Бог в помощь, дядя Махмуд! — еще издали крикнул Халиль.

— Спасибо, дорогой. Это Сырры-бей разрешил мне рвать здесь колосья, вот я и рву. Так и сказал: рвите до самого вечера.

— Ну и спасибо ему. А я принес вам немного каши и пару лепешек, — сказал Халиль, ставя миску.

— Неохота мне есть, Халиль, — поспешно ответил Махмуд и повернулся к сыну. — А ты, Вели, поешь! Поешь, детка!

Каждый день, когда батраки отдыхали, Халиль приходил помогать Махмуду собирать колосья.

— Хоть немножко поешь, дядя Махмуд. На голодный желудок не наработаешь.

— Ей-богу, не хочется.

Халиль, опустившись на колени, стал связывать колосья в пучки. Вели принялся есть, а Махмуду, хотя он и проголодался, было сейчас не до еды.

— Ну хоть кусочек лепешки съешь, — уговаривал Халиль.

Махмуд нехотя откусил лепешку.

С наступлением сумерек батраки прекратили работу. Халиль помог Махмуду погрузить на волокушу его колосья. Под уставшим вечерним небом по пыльной дороге вереницей потянулись домой усталые скирдовальщики с серпами на плечах, усталые мулы, усталые сборщики колосьев. В самом конце ковылял Махмуд.

Всю дорогу Махмуд предвкушал радость встречи с женой и дочерью. В этот вечерний час чувства человека обострены, все кажется ему трогательным, как грустная песня, как плач по усопшему, как конец ненастья. Радость Махмуда не знала границ: подумать только! — из колосьев будут выбиты зерна, потом зерна провеют, чтобы очистить их от шелухи, и хоть на часть зимы семья будет обеспечена пропитанием. Теперь каждый ломоть хлеба, каждая горсть пшеницы будут напоминать сегодняшнюю радость. Махмуд представлял себе озаренные нежданной радостью лица жены и дочери, прекрасные и такие милые! Восторг, так не вязавшийся с жалким существованием калеки, с удушливым степным воздухом, с запахом пыли, с колючей стерней и уставшими полями, делал Махмуда похожим на большого ребенка.

Вели бежал рядом с волокушей и, то и дело оборачиваясь на порядком отставшего отца, смотрел на него сияющими глазами, широко улыбаясь. Махмуд отвечал сыну улыбкой, радостно повторяя:

— Сыночек мой, родной ты мой!

Махмуд мысленно представлял себе, как дома его встретят жена и дочь, прекрасные, какими они рисовались ему сейчас в воображении, как он расскажет им обо всем, не упустив ни одной подробности. Если же Вели его опередит, то они будут встречать Махмуда как настоящего героя, и не где-нибудь, а на самой окраине деревни. Махмуд заранее сиял от гордости, от счастья…

Подходя к дому, Махмуд увидел, что волокуша стоит у ворот и Халиль разгружает ее. "До чего же славный парень! — подумал он. — Славный-то славный, только до Сырры ему далеко". Махмуд ускорил было шаг, но споткнулся и упал. Упал и сам над собой рассмеялся. Поднявшись, он стал отряхиваться. Влажная земля прилипла к его щеке. Махмуд заковылял быстрее, он спешил домой к своим колосьям. Какой длинной казалась дорога! Он торопился, обливаясь потом, словно боялся не дойти до дому. Светившаяся на его лице радость растекалась по запавшим глазницам, морщинам, седине на висках. А ведь это был самый обычный южный вечер, один из тех обычных вечеров, когда с пастбищ возвращается скот, над деревней поднимается пыльное облако, пахнущее навозом, скотиной, вечерним покоем, придавая воздуху ласковую безмятежность. И деревня оставалась прежней, какой была всегда. Но дома, деревья, небо — все вокруг в тот день казалось Махмуду иным, он будто впервые увидел их. Возможно, в былые времена, когда он работал возницей, и выпадали такие же счастливые деньки. Возможно, тогда он так же искренне радовался жизни. Но такой гордостью, таким чувством собственного достоинства он преисполнялся не часто — пожалуй, лишь когда выходил победителем из больших драк.

Отчего же сегодня во всем: в суетливом копошении кур, в белеющих сквозь сумерки стенах домов — казалось, звучала какая-то особая мелодия? Отчего обыкновенные пшеничные колосья, неожиданно ставшие своеобразным итогом всей его жизни, так преобразили вечер? Махмуд каждой клеточкой своего тела ощущал эту перемену. Земля скользила под ним, мелькала перед глазами.

Лишь дома Махмуд почувствовал, как сильно он устал. Он долго не мог отдышаться. Но с лица его не сходило выражение радости. Вели носил пучки колосьев на крышу. Жена и дочь еще не вернулись с поля.

Махмуд, прислонившись к стене, крикнул сыну:

— Вели, там наши не идут? Глянь-ка, детка! Тебе с крыши виднее.

Вели посмотрел сверху на желтевшую в сумерках дорогу. Вдали, в пыльной дымке, тянулась цепочка батраков.

— Идут! — крикнул мальчик, стремглав сбежал с лестницы и помчался навстречу матери и сестре.

Махмуд заволновался, прикидывая, что расскажет им Вели, и поглядывая на оставшуюся у двери кучку колосьев. В который раз он вспоминал свой разговор с Сырры, восстанавливая мельчайшие подробности, улыбался — и лицо его преображалось. Он закурил одну из подаренных Сырры сигарет, а пачку положил на видное место. Наконец послышались голоса. "Пришли!" — подумал он.

При виде целой горы колосьев Азиме отбросила в сторону мотыгу и застыла с разинутым ртом. Затем со слезами в голосе воскликнула:

— О-о! Неужели все это наше?

— А то чье же?

— Эмине! Доченька! Иди скорее сюда! Это все наше, ей-богу!

Эмине глазам своим не верила.

— Ну что, врал я вам? — торжествующе спрашивал Вели.

Азиме обняла и расцеловала сына.

— Вот видишь, жена! А ты еще говорила, что от Махмуда никакого проку. Ты только погляди, сколько мы набрали.