— Тебя отец зовет, аби, — сказал он.

— Опять отца против меня настраиваете? Послушаем, что вы ему еще наплели.

Сырры пошел к себе переодеться и вскоре вышел в белом пробковом шлеме, какой носят иностранцы, в галифе и сапогах, напоминая скорее охотника на львов, чем деревенского богатея.

— Зачем зовет? — спросил Сырры, повязывая на шее платок.

— Почем я знаю? Зови, говорит, и все.

— Зато я знаю, — бросил Сырры и ушел.

Отец стоял на веранде у окна и что-то рассказывал старшему сыну, Дурмушу.

Сырры приблизился к ним с жалким, страдальческим видом и, почтительно склонив голову, промямлил:

— Вы звали меня, отец?

— Слава аллаху, что ты наконец продрал глаза, — сердито сказал Кадир-ага. — Разве в деревне спят допоздна? Или, может быть, ты падишах, а? Тебе, наверно, известно, что в деревне только собаки просыпаются после восхода солнца и тот, кто следует их примеру, ленив, как собака.

Сырры слушал, опустив глаза.

— Знаешь, который час? Десятый. Скоро полдень. Ну скажи, можно так долго спать?

— Ваша правда, отец. Нельзя.

— Если нельзя, почему же ты спишь? Ты что, камни весь день таскал?

Сырры еще ниже опустил голову.

— Нездоровится мне, отец, голова болит.

— Как же ей не болеть, если ты чуть не до полудня валяешься в постели? Тут не то что голова — зад разболится.

— Вы совершенно правы, отец.

— Разумеется, прав. Видишь вон тех людей?

Сырры взглянул туда, куда указывал отец. Поле, солнце и цепочка батраков вдали.

— Посмотри на них, посмотри. Пробьет три часа ночи — они уже на ногах. И работают до семи вечера, да еще в такое пекло. А ты, как дохлая собака, весь день валяешься. Или я вру?

— Истинную правду говорите, отец.

— Живешь на всем готовом, забот не знаешь. Ни разу в жизни не потрудился, не попотел, как они. А заставь тебя поработать, так ты мигом окочуришься, ей-богу окочуришься. Верно говорю, а?

— Совершенно верно, отец.

— То-то и оно. Постыдился бы просаживать не тобой заработанные деньги! А карты твои мне опротивели. Хоть бы чуточку соображал! Да где уж тебе! Только и знаешь: дай, дай, дай! Не дело это, эфенди, не дело. Впредь будет так: не поработаешь — не поешь! Не заработанный своим потом кусок горло драть должен.

— Я понял, отец. Ваше слово для меня закон. Обещаю, что буду работать. Знали б вы, как мне стыдно, как я раскаиваюсь в том, что совершил, что доставил вам столько огорчений! Но вы меня простите…

— Хватит пустословить! Я тебя знаю. Бери лошадь и поезжай в поле, там сейчас хлеб убирают. Посмотри, как работают возчики, поучись у них зарабатывать деньги!

— Слушаюсь, отец!

— А потом скачи на хлопковое поле, там сейчас мотыжат.

— Слушаюсь!

— Эй, оседлай лошадь для Сырры-аги! — крикнул Кадир-ага Дервишу, качавшему насосом воду.

Сырры согнулся перед отцом в три погибели и промямлил:

— Разрешите идти, отец.

Кадир-ага не удостоил сына ответом. Сырры повернулся и медленно пошел, держась за голову, будто ему и в самом деле нездоровилось, а подойдя к лестнице, нарочно покачнулся. У Кадир-аги дрогнуло сердце.

— Сырры!

— Да, отец.

— Ты нездоров? — без прежней суровости спросил Кадир-ага.

— Ничего, — слабым голосом ответил Сырры. — Просто голова немного кружится и тошнота подступает, но это скоро пройдет.

— Оставайся-ка лучше дома.

— Нет, поеду. Может, легче станет.

И Сырры, держась, за перила, спустился с лестницы.

Кадир-ага в душе уже раскаивался, что отругал сына.

Над раскаленной стерней клубится марево. Земля как будто пылает. По стерне бредут люди — в поле вышли даже старики и дети, — они то и дело наклоняются, словно что-то ищут. Над их головами солнце, голод и жестокое небо. Усталые волы и мулы тянут на гумно волокуши, груженные сжатой пшеницей. Следом ползет борона, подгребая колосья и стебли. После этого мало что остается на земле, эту малость хозяева разрешают собирать людям. И люди, согнувшись, подбирают колоски.

Здесь и Длинный Махмуд с сыном Вели. Сделает на своих костылях шаг-другой и садится, подбирает, что поблизости лежит. Часто, чтобы ухватить какой-нибудь колосок, ему приходится тянуться всем телом, а то и ползти. Жара. По шее Махмуда, оставляя грязные дорожки, текут капли пота. Жалко и страшно смотреть на него. Выцветшие глаза глубоко запали, губы запеклись, во рту пересохло. Как и все остальные, отдавшие себя в неволю за горсть золотой пшеницы, за кусок хлеба, Махмуд, выбиваясь из сил, все ищет и ищет драгоценные колоски.

Ремзи в съезжающей на лоб отцовской шапке вел мула, впряженного в волокушу. Мальчик так загорел и исхудал, что его трудно было узнать. Лицо, казалось, вобрало в себя усталость, накопленную за долгие дни и месяцы. Измученный не меньше Ремзи мул покорно тащил свой груз.

Халиль одним махом серпа срезал огромную охапку пшеницы и откидывал на порожнюю волокушу. Волосатую грудь до черноты опалило солнце. Губы потрескались. В воздухе пахло потом, соломой и пшеничной пылью.

Немного поодаль работал Коджа Абдуллах. Он то и дело вытирал пот со лба, кряхтел, задыхался.

— Повей, ветерок, ну повей же! — кричал он. — Хоть чуть-чуть! Спасения нет от жары.

Но солнце, как нарочно, жгло все сильней. Его лучи будто прилипли к стерне — она стала оранжевой.

— Брат Халиль! Что же это аллах себе думает? Хоть бы какой ветерок послал!.. Так нет же, не шлет.

— Ну и пекло!.. — Халиль вытер лоб. — Оно и неудивительно. Говорят, ад прямо под землей Юрегира. За это аллах должен нам простить все грехи.

— Ну простит он, что из того? Все равно нашего брата в рай не пустят. Думаешь, пустят? Ни за что! И после смерти придется нам жариться на огне, вот как сейчас.

— А ты, Абдуллах-аби, хорошо будешь гореть, вон какой вымахал!

То и дело подъезжали волокуши, взлетали вверх натруженные руки.

— Погляди, кого это к нам нелегкая несет? — сказал Абдуллах. — А разоделся-то как!

— Ей-богу, это Сырры-эфенди! — сказал Халиль, воткнув серп в скошенную пшеницу. — Эй, народ! Сырры-бей едет!

Абдуллах вытаращил глаза, будто увидел чудовище.

— Ух ты! Что это он на себя напялил?! Вырядился, как немец.

Остальные, оторвавшись от работы, тоже уставились на приближающегося всадника.

— Верно я говорю, что он похож на немца?

— Я его в деревню вез, — сказал Халиль. — Хороший человек, не то что его братья.

— Ни разу не видел его в поле, хотя слыхал, что в деревню он частенько наведывается. Но ненадолго. Нынче приедет, а назавтра его уже и след простыл. А какой, говорят, кутила!

— Еще в обморок упадет, — сказал кто-то. — И как это он рискнул в жару из дома вылезти?

— В такой шапке можно в самое пекло спуститься. От нее голове холодно, — стал объяснять Абдуллах. — Но откуда вам это знать! Приезжал сюда как-то немец-механик, так у него точно такая же шапка была.

— Я слыхал, будто в этот раз он кофейню в карты продул, — заметил Алтындыш.

— Он что хотите в карты продует, — сказал Абдуллах. — Самому ему ничего не надо, а на отца и братьев наплевать. Только и знает, что кутить.

— Хватит, — вмешался Халиль. — Давайте работать.

Когда Сырры подъехал к батракам, Али Осман, Якуб и Сулейман заработали быстрее, без передышки разгружая то и дело подъезжавшие волокуши.

— Бог в помощь! — сказал Сырры.

— Добро пожаловать, бей! Добро пожаловать, хозяин!

Якуб спрыгнул со скирды и придержал хозяйскую лошадь, а когда Сырры спешился, привязал лошадь к волокуше.

Сырры сразу же отправился в тень скирды.

— Ну и жара!

— Да, жарковато!

— Дышать нечем… Возьму у вас немного воды лицо ополоснуть, вы уж не взыщите.

Якуб принес воду и полил Сырры на руки.

— Ох, освежился немного… — облегченно вздохнул Сырры и привалился спиной к скирде. — Можно я закурю?

— Не знаю, что и сказать, — ответил Али Осман. — Если загорится, хозяин с нас шкуру сдерет.

— Не бойтесь. Я осторожно, — ответил Сырры и, глянув на собиравших колосья, спросил. — Али Осман, сколько каждый собирает за день?

— Кто как. Кто пучков пять, кто десять. Да и пучки все делают разные: одни — помельче, другие — побольше.

— Словом, готовятся к зиме, так, Али Осман?

— Так точно.

В это время подъехал на волокуше Ремзи. Али Осман с Якубом мигом разгрузили ее, передавая снопы пшеницы Сулейману, который укладывал их в скирду. Сырры взглянул на Ремзи:

— Слушай, ты не сын ли нашей Ребиш, а?

Мальчик кивнул головой и, развернув мула, уехал.

— Али Осман, этот мальчик болен? — спросил Сырры.

— Хилый он. Сейчас работает, а зимой учиться будет.

— Неужели он учится?

— Ремзи перешел в четвертый класс, бей. Смышленый паренек, — сказал Якуб.

— Молодец. Учение — дело хорошее. А я вот не учился. На отцовское добро надеялся, — признался Сырры.

Длинный Махмуд извивался всем телом, стараясь дотянуться до колоска. Время от времени он вставал, чтобы отдышаться, делал несколько шагов на костылях и снова садился на землю, продолжая искать колосья. Остальные сборщики рассыпались по жнивью и, вытягивая шеи, пристально вглядываясь в землю под ногами, переходили с места на место. Солнце жгло нещадно. По соседству, на хлопковом поле, мотыжили батраки-арабы и пели свою песню.

Сырры задремал в тени под скирдой. Его разбудило громкое "Ох-ха-а!".

Это Дервиш привез на волах кашу, раздал лепешки и тотчас уехал. Ему еще надо было отвезти еду на хлопковое поле.

Батраки распрямили спины, собираясь передохнуть и поесть.

— Добро пожаловать, бей! — приветствовал Сырры подошедший Халиль.

— Рад тебя видеть, Халиль. Только было собрался съездить к тебе, а ты сам тут как тут. Я вот вздремнул малость. Совсем разомлел от жары. Вы все, наверно, сильно устали, Халиль?

— Устать-то устали. Но жара — еще хуже усталости, вконец извела.

— Добро пожаловать, бей! — поздоровался с хозяйским сыном Абдуллах.

— Рад тебя видеть.

Сборщики колосьев сошлись в тени у одной из скирд и развернули свои узелки. Разбивая луковицу кулаком, они макали ее в соль и перец и смачно жевали. Глоток воды, ломоть хлеба, лук…