— Отдадут тебя за меня? — вдруг выпалил он и тут же смутился.

Эмине как ни в чем не бывало продолжала работать, будто не слышала вопроса.

— Что же ты молчишь?

— А что?

— Отдадут?

Эмине рассмеялась:

— Откуда мне знать?

— А сама ты что думаешь?

Девушка молчала.

— Вдруг твоя мать скажет: не отдам дочь за батрака, за безродного сироту!

— Тогда я убегу к тебе, Халиль! — твердо сказала Эмине.

— Убежишь?

— Убегу. Хоть на край света за тобой пойду, прикажи только! Я давно для себя решила. Еще когда ты вернулся из армии.

О таком счастье Халиль и мечтать не смел, а Эмине продолжала:

— Пусть нам придется сидеть на одном хлебе, все равно я согласна. А луковица найдется — прекрасно! Проживем. Было бы здоровье. И главное — знать, что я тебе нужна.

— Это правда, Эмине?

— Клянусь!

— Ты сама не знаешь, что ты сейчас сказала! — вне себя от радости воскликнул Халиль. — Да перед таким счастьем сама смерть отступится. Теперь мне нипочем и гору пробить.

— Как Ферхад[22]?

— Как Ферхад. Мне теперь все по плечу. После того, что ты сказала, у меня такая сила появилась — никто меня не одолеет. Даже пушка не возьмет!

Эмине рассмеялась.

— Ты чего?

— Пушка, говоришь, не возьмет? Да если из пушки по тебе пальнуть, от тебя мокрое место останется.

— Скажи спасибо, что люди здесь. Не то я бы тебя проучил, показал бы, как надо мной насмехаться.

— Ну и как бы ты меня проучил, скажи! — В глазах Эмине плясали смешинки.

— Это уж я сам знаю как.

— Ничего бы ты не сделал.

— Тогда бы ты не так заговорила!

— Ой, как страшно! А если бы я убежала?

— Я бы тебя догнал.

— И все равно бы ничего не сделал.

— Это меня надо спросить, сделал бы или не сделал. Так бы тебя обнял — косточки бы захрустели.

— И тебе не жалко было бы меня?

— Ничуть.

— Косточки бы захрустели, говоришь?

— Захрустели бы.

Подошла Азиме, и они замолчали.

— Иди, Эмине, отдохни и ты немного, — сказала Азиме.

Эмине посмотрела Халилю в глаза.

— Иди, иди! — торопила мать.

Эмине отдала матери мотыгу и ушла.

— Эй, сынок, имей совесть! Я не девчонка, мне за тобой не угнаться. Хватит, что дочь мою загонял.

Халиль смущенно улыбнулся.

Эмине выпила воды, потом плеснула себе на грудь и прилегла рядом с телегой, спрятав от солнца голову в тень от детской постельки, пристроенной между колесами. На лице у ребенка густо сидели мухи. Рядом какая-то девочка лепила из глины кастрюльки. В детстве Эмине тоже лепила такие кастрюльки, строила глиняные домики…

Над раскаленной землей трепетала легкая дымка. Все вокруг замерло, даже ветер. Жара, нестерпимая жара.

Эмине смотрела на Халиля и мечтала о том, как по утрам будет поливать и подметать дворик у их дома. Ей даже почудился запах влажной земли! Потом Эмине представила себе зимний день, проведенный вместе у очага, теплую постель…

"Я твоя, Халиль", — прошептала про себя Эмине, и по ее телу разлилась истома, а ноги вдруг стали легкими-легкими. Она чувствовала, как усталость струйками стекает с кончиков пальцев.

Полежав еще несколько минут, Эмине заторопилась в поле, чтобы сменить Халиля.

Сияя от счастья, Халиль усадил на телегу тех детей, которые несли малышей на руках. В лохмотьях, сопливые, с гноящимися глазами, изможденные, дети все равно вызывали у Халиля симпатию. И он крикнул остальным, что босиком ступали по раскаленной земле:

— Все сюда! Садитесь, довезу! Пусть хозяин сердится! Все равно садитесь.

Дети кинулись к телеге и, потолкавшись, наконец уселись. Халиль смотрел на них с ласковой грустью. Никогда еще не видел он их такими веселыми и красивыми.

— А ну-ка, спойте что-нибудь!

Дети с улыбками переглянулись, зашушукались, но Халиль уже думал об оставшейся в поле Эмине.

Наступило лето. Собаки, куры и дети прятались от солнца в тени домов. Ромашки, росшие по краям земляных крыш, засохли, растеряв редкие лепестки. Лето вступило в свои права. Почему все то прекрасное, что появляется весной, летом постепенно исчезает, блекнет? Почему летом все высыхает, буреет, а небо остается голубым? От лета к лету передается чувство одиночества. Оно в облике дервьев, домов, дорог, в пышущей жаром земле. Шелковичные деревья усыпаны ягодами. Тряхнешь — ягоды посыплются, знай собирай. А сколько их остается на земле! Ими лакомятся птицы, их поедают муравьи. И все потому, что наступило лето, и все во власти его законов. Немало цветов перебрало небо, прежде чем остановилось наконец на голубом — самом красивом.

Поля дымятся, словно горят. Изнемогает от жары земля, изнемогают люди, живущие на земле, те самые люди, которые едят ячменные лепешки, похлебку и совсем жидкий айран[23]. У них до крови потрескались губы. С болезненных, обгоревших на солнце лиц лоскутами слезает кожа. Вода, которую привозят им на поле, теплая, как кровь, и не утоляет жажды. Их исцарапанные ноги с потрескавшимися пятками похожи на ноги рабочей скотины. Теперь солнце не радует людей. Со лба каплями стекает на землю пот. Земля вся изранена, на лицах людей — извечная покорность судьбе… Устало и скорбно звучит песня, которую пели в далекие времена те, что отдали жизнь ради этой земли. Их и многих других сгубила эта земля, это солнце.

Лето. Оно в самом разгаре. Все вокруг полито потом, все вокруг связано с судьбой человека, со смертью человека. Люди любят землю, люди умирают на земле, любя ее.

Смерть зарождается вместе с любовью, и семена смерти прорастают в пору любви. Человек умирает. Он падает на землю, утыкается потным, обгоревшим лицом в упоительно теплую, прекрасную землю, которую только что лелеял и холил. Поэтому, возвращаясь в лоно породившей его земли, человек становится ее частицей, он превращается в цветок, в траву, в пыль…

Первые минуты раннего утра наполнены свежим, прозрачным воздухом. Но вот появляется солнце, и в деревне, раздарившей свою тишину дорожной пыли, бурьяну, деревьям, домам, все чаще и чаще слышится лай собак и кудахтанье кур. Навесы на крышах колышутся, и кажется, будто это белые голуби машут крыльями. Под тонкими пологами кое-кто еще спит, отодвинув подушку подальше от солнца.

Любил поспать и Сырры, средний сын Кадир-аги. И понежиться в постели любил. Сейчас он с удовольствием прислушивался к квохтанью кур и индюков. Оно почему-то напомнило ему нежные руки, ласкавшие его совсем недавно. Эх, проснуться бы сейчас в Адане, в объятиях какой-нибудь красотки, погладить бы ее шелковистые ароматные волосы, поцеловать в ярко накрашенные губы!

Сырры с тоской потянулся. Ну что за жизнь без карт, без женщин, без вина!

Отец, заложив руки за спину, ходил по веранде и сердито что-то ворчал себе под нос.

"Опять ворчит", — подумал Сырры.

Отец ворчит уже четвертый день: Сырры проиграл в карты отцовскую кофейню. Но Сырры, зная, чем взять старика, не перечит и только смотрит на него жалобными, виноватыми глазами, будто ему стыдно и ничего подобного он никогда больше не совершит.

— Спит еще этот бездельник? — гремит голос отца. — Ну-ка будите его, живо! У нас только собаки встают после солнца.

Сырры почесал в затылке и вылез из-под полога, край которого успел нагреться от солнца. Сунул ноги в шлепанцы и спустился с крыши. Утро только наступило, но было уже довольно жарко. Сырры чувствовал себя разбитым и вялым.

За столом Назмие, жена Дурмуш-аги, о чем-то разговаривала с Ребиш. Заметив Сырры, женщины замолчали. Потом Назмие сказала:

— Слава аллаху, проснулся.

Пропустив ее слова мимо ушей, Сырры пошел к умывальнику и стал не спеша намыливать руки, чтобы продлить удовольствие, но руки быстро привыкли к прохладе воды и перестали ее ощущать. Во всем, что бы Сырры ни делал, в любом пустяке, он старался найти для себя развлечение и отогнать одолевавшую его скуку. Как медленно льется вода — пока наберешь пригоршню, мыло начинает щипать глаза. Сегодня Сырры злило все: и умывальник, и мыло, и вода…

Умывшись, Сырры сел к столу.

— Что с тобой? Почему такой кислый? — спросила Назмие.

— Скучно мне здесь, невестка. Но что поделаешь! За глупость надо расплачиваться.

— В таком случае тебе еще ох как много раз придется за нее расплачиваться.

— Может быть. Ну а пока я все-таки не знаю, куда деваться от скуки.

— Слыхал, как разорялся утром отец?

— Он и сейчас ворчит. Вон только что кричал, что у вас, мол, только собаки встают после солнца, и еще что-то в том же духе.

— Позволь мне дать тебе один совет, мы с Ребиш как раз сейчас об этом говорили. Вставай утром пораньше и переходи спать в дом, чтоб отец тебя не видел. Тогда он не будет злиться. Ты своими картежными долгами его до бешенства довел, последние дни он сам не свой ходит.

— Я бы давным-давно все уладил, но с одной стороны Дурмуш-аби натравливает на меня отца, с другой — коротышка Хусейн, — сказал Сырры. — Я живу лучше, чем они, беру от жизни все, вот они и готовы лопнуть от зависти, а сами жить не умеют. Как они ни стараются, а я все равно обведу отца вокруг пальца. Меня-то он любит больше.

— Больше, — согласилась Назмие. — Мы это знаем. Но карты он тебе не простит. В тот раз гостиницу проиграл, теперь — кофейню. Разве можно после этого доверить тебе какое-нибудь дело? Распоряжайся своими деньгами как хочешь. Отец ведь не против, но проигрывать добро в карты он не позволит. Он даже в город тебя больше не пустит, будешь сидеть в деревне. Он говорит: пусть Сырры поработает как ишак, узнает цену деньгам.

Сырры пожал плечами.

— Это его Дурмуш-аби подстрекает. Недаром говорят: не тот виноват, кто сказал, а тот, кто подбил сказать. А подбил его Дурмуш-аби.

— Зря ты так. Дурмуш-аби тебя любит.

— Не любит он меня, невестка, не любит! Только дипломатию разводит. И получается это у него не хуже, чем у англичан. И отцу улыбается, и мне. А любить — не любит. И коротышка Хусейн тоже не любит.

— Ты не прав. Дурмуш-аби тебя любит, очень любит.

— Он любит только своего петуха, себя и деньги… В комнату вошел Хусейн, младший брат Сырры.