Якуб, продолжая мотыжить свою полосу, запел. Песню подхватили и другие батраки. Это была песня людей, встречающих солнце, песня влюбленных в солнце, влюбленных в землю, в свободу…

Надсмотрщик Кямиль бегал по полю, покрикивая на тех, кто оставлял за собой хоть травинку, плохо разрежал всходы или, на миг задумавшись, прекращал работу.

Вдалеке показались старые волы, тащившие телегу с бочкой, в которой привозили воду.

— Муса, Дервиш едет! — крикнул Кямиль.

Муса улыбнулся.

Дервиш остановился у края поля и первым делом освободил волов от ярма. Кямиль засвистел в свисток. Люди положили мотыги на землю и сели отдохнуть. К батракам подошел Дервиш с мешком лепешек.

— Селям алейкюм, люди!

Батраки дружно ответили. Дервиш начал раздавать лепешки, облепленные соринками и пахнущие мешковиной. Их посыпали солью и красным перцем и ели — кто с луком, кто с чесноком.

Муса жевал лепешку, а сам все поглядывал на Дервиша.

— Ну что уставился? — заговорил Дервиш. — Не могу, ей-богу, не могу сегодня, у меня дел по горло. Вот прямо сейчас и ухожу.

Ничего не отвечая, Муса продолжал заглядывать Дервишу в глаза.

— Ей-богу, некогда, зато завтра — во как помогу тебе! И послезавтра тоже!

— Ну поработай за него сегодня хоть чуть-чуть, Дервиш. Ведь он тебе друг, — сказал Кямиль.

— Давай, давай, Дервиш, поработай за него малость, — уговаривал Дервиша Плешивый Хасан. — По крайней мере будешь знать, как опаздывать с водой.

Дервиш взглянул на Мусу. Тот молча жевал свою лепешку.

— Не могу. Дело у меня неотложное.

Муса спокойно сидел, видимо, наперед зная, чем все это кончится. Кямиль опять засвистел. Люди поднялись на ноги. Только Муса продолжал сидеть и жевать. Дервиш, подбоченившись, спросил:

— Значит, не будешь больше мотыжить?

Муса отрицательно покачал головой.

Дервиш покорно взял мотыгу Мусы и пошел на его полосу.

Муса ухмыльнулся и, пошатываясь, направился в тень, отбрасываемую бочкой.

— Мусе не позавидуешь, — заметил Кямиль.

— Он все равно что нищий, — сказала Азиме.

— Бедняга ноги протянул бы, если бы жил на одно жалованье сторожа, — вмешался в разговор Телли Ибрагим.

— Где нищета, там и беда. Что погнало детей Аджема в город? Нищета, — проговорил Плешивый Хасан.

— А ты, Хасан, прямо помешался на этих детях, — с укором сказал Кямиль.

— Слушай, Кямиль-ага, подыщи-ка мне завтра мотыгу полегче, — попросила Азиме. — А то с этой я просто измучилась, до того тяжелая. Руки отнимаются.

— Ладно, Азиме, найду такой черенок для твоей мотыги, чтоб как раз по тебе был.

Особенно трудно приходилось Султан, женщине в летах. Она обливалась потом. Ее морщинистое, обгоревшее до черноты лицо покрылось темными пятнами.

— Ой, голубчики, худо мне, — проговорила она и, схватившись за голову, села.

— Что с тобой? — участливо спросил Кямиль.

— Голова закружилась… Ома-ар! Ома-а-ар! Где ты, дорогой мой сыночек? Приди, взгляни на свою мать. Она из сил выбилась, совсем плоха стала. Ома-а-ар!

Женщине брызнули водой в лицо, она поднялась и снова начала работать.

— Теперь уже ему недолго осталось, Султан, — принялся утешать ее Кямиль. — Потерпи. Ведь теперь не то что раньше, когда в армии служили всю жизнь.

Все выше поднималось солнце, все сильнее припекало, короче и короче становились тени хлопчатника. На лбу у Эмине выступили капельки пота и ручейком потекли по щекам. С трудом поднимавшие мотыгу дети стойкими худыми шеями, девушки с огрубевшей на солнце кожей, юноши с обгоревшими лицами, пожилые мужчины и женщины — все они страдали под нещадными лучами солнца.

Муса спал, подперев подбородок руками и подтянув колени к животу. По грязной рубашке ползали мухи. К нему подошел Дервиш и стал будить:

— Муса! Муса! Эй, Муса!

Муса что-то пробормотал сквозь сон.

— Вставай, дорогой, у меня полно дел. Я еще за кашей должен съездить.

— Брат, дай еще немножко подремать. Совсем немножко, — взмолился Муса, не открывая глаз.

— Я ухожу, а ты как знаешь! — сказал Дервиш и зашагал по направлению к деревне, гоня перед собой волов.

Когда он добрался до фермы, солнце жгло уже немилосердно. У стен, в узенькой полосе тени, возились оставленные без присмотра детишки. Цинковые крыши хозяйских домов ослепительно сверкали на солнце.

Во дворе фермы Али Осман, Сулейман и Халиль чинили волокушу. Пшеница была сжата. Через несколько дней пора будет возить хлеб на тока.

— Где ты так долго был, дядюшка? — спросил Халиль, увидев Дервиша.

— Вы что, Мусу не знаете?

Все засмеялись.

— Давай я отвезу кашу, а? — предложил Халиль.

— Ладно, — согласился Дервиш.

Халиль побежал на кухню. Мухиттин считал лепешки.

— Мухиттин-аби, я на хлопковое поле еду. Если каша готова, буду запрягать.

На телегу поставили котел, положили мешок с лепешками, большие миски, и Халиль выехал за ворота. Там его уже поджидала ватага батрацких детей, собравшихся следовать за телегой на поле. Эти изможденные мальчишки, растрепанные девочки — в лохмотьях, грязные, глядевшие исподлобья гноящимися глазами, — дополняли общую картину нищеты в деревне… За спиной у старших были привязаны запеленатые в тряпье малыши? В их безучастных взглядах, казалось, застыла покорность судьбе. Дети подождали, пока телега отъедет, а потом кинулись бежать за ней, обжигая босые ноги о раскаленную землю и кривясь от боли.

Халиль посмотрел на детей, затем перевел глаза на террасу господского дома, где, как всегда, заложив руки за спину и глядя вдаль, стоял Кадир-ага. Халиль, пока был на виду у хозяина, не осмелился посадить в телегу ни одного из детей. И те, словно понимая это, молча печально глядели на Халиля, терзая ему душу этой молчаливой печалью. Чтобы не смотреть на детей, Халиль кольнул волов стрекалом, и они пошли быстрее. Дети тоже прибавили шагу. Халиль снова кольнул волов, они пошли еще быстрее, а дети побежали. Они бежали и падали, но тут же поднимались, выпачканные в серой пыли, которая на их потных лицах сразу же делалась черной.

Халиль не вытерпел, придержал волов и усадил на телегу самого хилого на вид ребенка с малышом за спиной. Немного отъехав, он снова остановился и посадил еще одного, тоже с младенцем за спиной. Дети сидели затаив дыхание, благодарно глядя на Халиля.

Когда показалось поле, дети пустились наперегонки и обогнали телегу. Те, что сидели на телеге, тоже оживились. Даже младенцы-несмышленыши, и те принялись нетерпеливо размахивать ручонками.

Халиль остановил волов у бочки с водой и ссадил детей. Подошел Якуб помочь раздавать кашу.

Котел сняли с телеги и стали разливать кашу по мискам. Едва Кямиль свистнул в свисток, как матери кинулись к своим детям, желтым, больным, по которым они так соскучились, прижимали их к груди, целовали. Малыши, приникнув к материнской груди, жадно зачмокали, оживая прямо на глазах.

На пять-шесть человек выдавали одну миску каши. Каждый старался пристроиться в тени. Но Эмине с матерью не хватило места, и они сели есть под палящим солнцем.

— Вода-а-а! — крикнул Халиль.

Один за другим люди отпивали из кружки, чувствуя, как по телу медленно разливается живительная прохлада. Когда подошла очередь Эмине, сердце ее учащенно забилось. Она взяла кружку, пригубила и глянула на Халиля. Халиля бросило в жар.

— Ну как дела, мать? — спросил он Азиме.

— Сам, что ли, не видишь?

Халиль протянул Азиме кружку.

Поев, люди отходили в сторонку и в отпущенные полчаса передышки старались забыть о мучительной головной боли, думали каждый о своем. Раздался свисток, и батраки опять стали подниматься с земли, так и не успев отдохнуть. Добраться бы сейчас до прохладной мягкой постели, такой желанной в эти минуты… Вечер, белые пологи на крыше, подушка… В покрасневших глазах батраков застыли бессонница, тоска, безнадежность. Халиль не отрываясь смотрел на Эмине. Она украдкой глянула на него и пошла мотыжить.

Словно дрессированные, люди подходили к своим полосам и молча принимались за работу. Неожиданно и Халиль направился к батракам.

— Давай, мать, мотыгу, помогу немного, — сказал он Азиме.

— Бессовестный, — распрямляя спину, ответила Азиме, — что ж раньше не сказал, я бы еще посидела отдохнула. А то бегай взад-вперед.

Халиль принялся мотыжить. Рядом работала Эмине. В крепких руках Халиля мотыга казалась легкой как пушинка. Работал он в полную силу и очень проворно. Эмине старалась не отставать от него. Халиль разрыхлял землю, и она на глазах из серой становилась черной, прореживал чересчур густую поросль хлопчатника. Ему было приятно работать плечом к плечу с Эмине. Они все дальше и дальше уходили от остальных батраков. Казалось, что они одни в целом поле. Два молодых сердца хмелели от солнца, от земли, от зелени, от любви. Их любовь овеяна запахом земли… Они не решались взглянуть друг на друга, боясь, что, встретившись взглядами, рассмеются и волшебство исчезнет. Им хватало и того, что они рядом. Молчание было красноречивей всяких слов. Два сердца бились, как одно. А влюбленным ничего больше и не надо.

Жарко, нестерпимо жарко… Изнурительная работа, пот, усталость и простершаяся впереди бескрайняя земля — все это сблизило Халиля и Эмине.

— Было бы у тебя хоть немного своей земли… — сказала вдруг Эмине. — Поработал бы вот так…

Руки Халиля ослабели, и весь он как-то сник.

— Денюмов десять, всего-навсего десять денюмов, Халиль.

— Зачем ты об этом, Эмине? Не растравляй рану!

— Я не хотела сделать тебе больно, Халиль. Клянусь! Пришло вдруг на ум, вот и сказала… Трудиться на своей земле! Ради этого можно и недоспать. Правда?

— Откуда у меня земля? Я батрак, на других гну спину… Нет, все это пустые мечты.

— Пустые, но дорогие, Халиль. Еще какие дорогие! Иметь бы клочок своей земли — зубами и ногтями готов будешь ее обрабатывать, и днем и ночью, не покладая рук.

Некоторое время они мотыжили молча, захваченные чувствами, порожденными землей, солнцем, жарой и близостью друг друга… Оба устали и работали без прежнего рвения. Цепкие корни пырея упрямо не поддавались мотыге. Молодые люди случайно встретились взглядами, и Халиль ощутил новый прилив сил.