Дурмуш-ага промолчал, но выместил злость на сыне, дав ему затрещину и пинок в зад.

— Что ты здесь торчишь, чертово отродье?! Пошел вон! И чтобы в школу больше ни ногой. Видели мы этих ученых — и инженеров, и адвокатов, и врачей! Все передо мной распинались, все в три погибели гнулись! И всегда будут гнуться, пока у меня деньги есть! Вот как. Если надо, всем глотку заткну! Моего добра и детям моим хватит, и внукам! А вам, дуракам, и на собственные похороны денег не скопить!

Эмин-ага снова рванулся к Дурмушу, но его опять удержали.

— Да накажет тебя аллах! Благодари отца своего, Кадир-агу, не то нашел бы я на тебя управу! Но правду пословица говорит: уважаешь хозяина — терпи и его пса!..

Мясник Абдуллах и еще несколько человек старались увести Дурмуш-агу.

— Этот Дурмуш полоумный, ей-богу, — говорил Эмин-ага. — Вы только посмотрите на него. Ты уж не сердись, Осман-эфенди. А что до детей, так это тебе решать: хочешь — переведи, хочешь — оставь на второй год. И как только у нас хватило совести сюда заявиться! Ты прости нас, мы сейчас уйдем.

Когда мужчины вышли, учитель повернулся к Ремзи:

— Не огорчайся, Ремзи, не принимай все так близко к сердцу.

Ремзи опустил голову.

— Ты и дальше хочешь учиться?

— В Кадыкёй буду ходить, учитель.

— У вас там кто-нибудь есть?

— Никого.

— Где же ты жить будешь?

— Я буду каждый день возвращаться домой.

— Что? — удивился учитель. — Сколько же времени ты будешь тратить на дорогу?

— Три часа туда, три — обратно.

Учитель ничего не сказал, он отвернулся к окну и молча глядел на дорогу…

Дети по очереди целовали учителю руку и уходили. Последним подошел Ремзи. Учитель пожал мальчику руку и сказал:

— Молодец, Ремзи! Я верю в тебя. Учись дальше!

— Я буду учиться, эфенди.

— Не отступишься?

— Не отступлюсь.

— Выдержишь?

— Выдержу.

Осман-эфенди обнял и поцеловал Ремзи.

— Счастливого тебе пути, сынок!

Ремзи ушел, а учитель сел за заднюю парту и устремил неподвижный взгляд на классную доску. Черная краска на ней кое-где уже стерлась, и проступали белесые пятна. Грустно было смотреть на старые, покосившиеся парты. В классе давно никого не было, но учителю казалось, что ученики все еще сидят на своих местах. Каждый из них — пока маленькое зернышко. Потом все они вырастут, и как деревья обрастают ветвями, так и их нежные лица зарастут усами и бородой. Одни будут продолжать учебу, другие наймутся в возчики, в пастухи…

До самых сумерек учитель просидел за партой наедине со своими думами. Потом вышел, запер дверь и медленно побрел домой.

Вечером у дома Дурмуш-аги собралась толпа ребят. Это были дети батраков, летом жившие в поле. С котелками и мисками в руках дети ждали, когда начнут раздавать похлебку. У некоторых за спиной были привязаны малыши — младшие братья и сестры. Ножки малышей торчали из пеленок, и было видно, какие они тоненькие. У детей были чумазые лица, трахомные глаза слезились. Сквозь дырявые штаны и рубашки проглядывало тело. Детвора жалась к стене: одни сидели на корточках, другие стояли.

Появился кашевар Мухиттин.

— Ну, сопливая команда, построиться в затылок! Шагом марш!

Дети засуетились. Запахло вечерней пылью. Крики, гомон… Толкаясь, гремя котелками и мисками, дети выстраивались в очередь.

— В армии с вас бы шкуру содрали! — кричал Мухиттин, колотя черпаком лезущих без очереди. — А ну, постройтесь как следует. Иначе не получите похлебки, да еще и родителей оставите голодными.

Рядом с котлом стояла корзина с лепешками из ячменной и пшеничной муки. Мухиттин помешал черпаком похлебку и сказал мальчишке, стоявшему в очереди первым:

— Утри нос, а то в рот потечет! Сколько там вас?

— Трое.

— Почему трое?

— Отец — раз, мама — два. И еще старшая сестра. Она тоже работает.

— Неужто Хатидже твоя сестра?

— Сестра, а ты что думал?

— Лучше скажи, когда отдашь ее за меня?

— Ишь чего захотел! Куда тебе до нее!

— Ах ты, сопляк! Чем же я тебе не по вкусу? Посмеиваясь, Мухиттин налил мальчику похлебки.

— И три лепешки возьми. А тебе на сколько человек? — спросил он следующего.

— На одного.

— Разве отец не работает?

— Папа болеет.

В чуть-чуть приправленной маслом чечевичной похлебке плавали большие куски лука. Мухиттин запустил черпак на дно котла и снова помешал.

— Слышь, — обратился он к третьему мальчику, — твой отец, говорят, в желтом бекмезе [20] измазался. Еще не нашелся охотник бороду ему облизать? Кто бы за это взялся, а?

Мальчик сделал вид, что не расслышал, но, получив похлебку и лепешку, выпалил: «Ты!» — и убежал.

Мухиттин улыбнулся. Подошла очередь сына Длинного Махмуда.

— Слыхал я, Вели, что твой отец молоденьких девушек на спине в баню возит. Неужто правда?

Вели в ответ сердито зыркнул глазами.

— Не обижайся, дорогой. Шучу. Отцу привет передай.

Длинный Махмуд поджидал сына у порога.

— Где ты, сынок, пропадал? Скоро мать придет, а в доме ни капли воды.

— Мухиттин-ага тебе привет передавал.

— Спасибо, спасибо! Возьми-ка ведро да сбегай за водой!

Взяв ведро, Вели вспомнил, как дразнят Садыка: «Ты куды? Принеси-ка воды!» — и вприпрыжку отправился к колодцу.

Когда вернулись домой Азиме с дочерью, они застали Длинного Махмуда улыбающимся.

— Эй, что это ты? — спросила Азиме. — Не свихнулся ли?

— Ничего особенного. Улыбаюсь, и все.

— С чего же это ты улыбаешься?

— Да так. Кое-что вспомнил.

— А Вели где?

— За водой пошел.

Азиме села, прислонившись к стене.

— Сил моих нет. Все косточки ноют. Ох и тяжело же махать мотыгой! Эмине, сходи-ка, доченька, за водой. А то Вели на донышке принесет.

Эмине нехотя встала и, взяв ведро, вышла из дому. У колодца собралось много народу: дети и вернувшиеся с поля батраки. Каждый норовил побыстрее наполнить свое ведро. Эмине огляделась, но Вели не увидела. Мимо медленно проезжали на мулах Али Осман, Сулейман и Халиль. Али Осман и Сулейман глянули на Халиля, потом на Эмине. Та опустила голову и повернулась к ним спиной, а когда они проехали, посмотрела им вслед; на едва плетущихся мулах сидели ссутулившиеся от усталости мужчины.

Эмине почувствовала, как к ее усталости прибавилась и усталость Халиля. Девушка вернулась домой с этим новым ощущением двойной усталости.

Зажгли лампу, ополоснули пыльные руки и лица, сели ужинать…

— Приятного вам аппетита, — раздался с порога голос сторожа Мусы.

— Заходи, поужинай с нами! — пригласил Длинный Махмуд.

— Спасибо.

— Где ты был, Муса? — спросила Азиме.

— Зашел в кофейню, чаю попил. Опять цыган Абди приехал.

— Чего ж ему не приезжать?! — сказал Махмуд. — Деревня большущая, а кузнеца нет. Цыган — мастер своего дела. Когда-то здесь работал кузнец Шевкет-уста. Потом он уехал в Гёгджели. А где Абди разбил свою палатку?

— Где всегда, у Мехмед-аги.

— А работники, нанятые Мехмед-агой, когда прибудут?

— Говорят, со дня на день. За ними уже поехали Фахри и Рахми.

— Скорее бы они приехали. Вот когда повеселимся!

— Тебе-то что до их веселья? — буркнула Азиме.

— А очень просто — арабов я люблю. Весь день мотыгой машут, зато вечером начнут веселиться — прямо как на настоящей свадьбе. Развеселый народ антакийцы[21]. Как ударят в бубны! Как зазвенят бубенчики! О-ох! Ноги сами в пляс идут. Будто оживаешь. И сразу молодость вспоминается.

— Ох уж эта твоя молодость! — заворчала Азиме. — То молчишь, молчишь, а то вдруг заведешь: «Моя молодость… Когда я был возчиком…» Знаю я твою молодость, и каким возчиком был, тоже знаю. Вшивый ты был в молодости, чесался вечно!

— Это я вшивым был? Видал, Муса, я, оказывается, вшивым был! Опомнись, жена! Да когда я был возчиком, я на себе такие тяжести таскал, что другим и во сне не снилось.

— Подумаешь! Вон и скотина тяжести таскает.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Но почему ж ты так липла ко мне тогда? Ты ведь убежала со мной — бежала сломя голову, даже ногу занозила, помнишь? Я тебя не тащил, сама пошла.

— Так я же тогда молодая была, глупая. Вот ты и окрутил меня. А будь я умней, как сейчас, долго пришлось бы тебе меня ждать.

В разговор вмешался Муса:

— Нет, сестра, не говори так. В те годы Махмуд был не просто Махмудом, а знаменитым Длинным Махмудом. Шутить с ним было опасно. Ведь он был королем возчиков, королем! А на юрегирской земле быть возчиком — дело трудное. В то время в возчики шли самые смелые, самые отчаянные. Так-то вот.

Махмуд тяжко вздохнул:

— Видишь, Муса? Когда волк состарится, над ним и шакал смеется. Что поделаешь? Старые мы. И всякий нас обругать может.

К горлу Махмуда комок подступил. Эмине с жалостью посмотрела на отца. Он перестал есть, выпил кружку воды и сказал:

— Ты права, жена. Всегда права.

— Таков уж нынче мир, Махмуд, — заключил Муса и, вскинув на плечо мотыгу, заковылял домой. «А теперь, — думал он, — вместо того чтобы лечь спать, надо брать свою пушку и всю ночь сторожить деревню, дуть в свисток. А завтра — опять за мотыгу и опять сторожить, и так до конца своих дней…»

Халиль сидел на камне и думал. Его одолела усталость. Подошел Али Осман, сел рядом, молча свернул цигарку и протянул Халилю. У Халиля не шла из головы Эмине. Ее лицо чудилось ему и в огоньке цигарки, и в глазах Али Османа, и в темноте, и на свету, и в детских голосах. Везде была Эмине, только Эмине… И мало-помалу он стал понимать, что эта любовь изнуряет его.

Подошел Дервиш:

— Когда наконец этот Сулейман перестанет надо мной издеваться? Осточертело, ей-богу осточертело.

— Опять что-нибудь выкинул? — спросил Али Осман.

— Да он просто спятил.

— Чего вы не поделили? Никак не поладите.

— Ей-богу, друг, надоел он мне, опротивел! Клянусь матерью!

— Небось шутит он, а ты злишься. Его понимать надо.

— Понимать! Он так доведет, что и понимать перестанешь. Вот только сейчас вскочил мне на спину и орет: «Эй, ишак, покатай меня!» Ну скажи, не чокнутый он? Даже хворостину схватил меня погонять. Что я, скотина ему?

В это время показался Сулейман. Он шел вразвалку и кричал: