— Ну и что? Все равно бей! И ругай! Крестьянский сын с детства должен привыкать к битью и ругани.

Камбер смотрел, как потихоньку гаснет в его руке сигарета.

А Дурмуш-ага продолжал:

— Слушай, Камбер, что я тебе говорю. Всыпь ему разок-другой, да так, чтоб его скрутило. Пусть привыкает. А то вырастет изнеженным, тогда ему же самому несладко придется. Батрачить — это не у отца с матерью жить на всем готовом. Надо с него спесь сбить… Верно?

— Откуда мне знать, ага?

— Слушай, что тебе говорю, Камбер! А то пожалеешь, да поздно будет!

Камбер стоял как вкопанный. Лишь когда хозяин исчез из виду, он тяжко вздохнул и присел, положив мотыгу на колени.

«Бить Ремзи и приучать его… К чему? К рабству?»

Под вечер к Камберу зашел Халиль. Камбер сидел небритый, мрачный, погруженный в невеселые думы.

— Что с тобой, дядя Камбер?

— Видел я нынче Дурмуш-агу. Он мне такое сказал, что до сих пор будто нож в сердце торчит. Ни о чем, кроме этого, и думать не могу, Халиль.

Послышался неясный гул. В вечернем сумраке поднималось облако пыли.

— Народ с поля возвращается, — сказал Халиль.

Камбер посмотрел туда, куда глядел Халиль. Возвращались батраки, неся на плечах мотыги и скопившуюся за долгие дни усталость. Ибрагим с женой ехали на своей тощей кобыле.

— Селям алейкюм! — поздоровался Ибрагим с Камбером.

Сторож Муса шел качаясь, будто во сне. Халиль встретился взглядом с Эмине и больше не слышал гула голосов, ничего не слышал.

— Что с тобой? — удивился Камбер.

Батраки прошли мимо и скрылись из виду.

В третьем классе шли экзамены. В тот день Камбер встал раньше обычного и принялся мотыжить сад, возбужденно бормоча:

— О аллах! Ты все про нас знаешь, сам видишь, как мы живем. И Ремзи моего знаешь, очень даже хорошо знаешь. Дай же ему ясный ум, чтобы труды его не пропали даром! Растет он у меня обездоленным, ходит разутый и раздетый. Это ты тоже знаешь и знаешь, что будет, если все его старания пропадут зря. Только бесполезно говорить тебе об этом.

Время тянулось медленно, едва ползло… Как только посветлело, стали гнать коров на пастбище. За стадом шли дети и женщины…

«И моего Ремзи, если не выучится, ждет такое же будущее», — подумал Камбер.

Первые лучи солнца позолотили деревья, упали на крыши домов, на дорогу, с которой Камбер не спускал глаз, поджидая, когда примчится Ремзи с радостным криком: «Папа, меня перевели в четвертый класс!» Около полудня в сад прибежала взволнованная Ребиш, и Камбер с ужасом подумал: «Провалился Ремзи. На второй год оставили».

— Что случилось, жена? Неужели Ремзи…

— Ах ты бессовестный, еще спрашиваешь? Отцом себя считаешь, а? Чтоб тебя корчи скрутили!

— Что случилось, жена, говори! Неужели Ремзи на второй год остался?

— Все отцы сидят там, рядом со своими детьми! А ты здесь околачиваешься!

— Как это рядом с детьми?

— Я в окно заглянула! И Дурмуш-ага, и Эмин-ага, и Мясник Абдуллах — все в классе сидят. А мой горемычный — один-одинешенек. Все отцы там, а ты? Постыдился бы!

— Разве мы им ровня? Они хозяева… А меня туда и на порог не пустят.

— Знать ничего не желаю! Иди к сыну! Не пойдешь — я сама пойду.

Камбер растерянно смотрел на Ребиш.

— Иди же! — прикрикнула Ребиш.

— Не пустят меня туда!

— Иди, тебе говорят!

— Ладно, только я ведь ничего в грамоте не смыслю.

— И не надо. Хватит того, что рядом с сыном посидишь.

— А сад кому сторожить, деревья окапывать?

— Я посторожу. Дай сюда! — Она выхватила у мужа мотыгу и продолжала: — Иди же! Только прежде умойся. И высморкаться не забудь! Да отряхнись немного!

— Сходить-то я схожу, а если не пустят?

— Меньше разговаривай!

«Вдруг меня прогонят? — думал Камбер, идя по дороге. — Скажут: „Чего тебе здесь надо? А ну-ка проваливай!“ Что я тогда отвечу? Аллах, не дай мне осрамиться! Смилуйся…»

У школы Камбер долго стоял в раздумье: ждать сына здесь или вернуться домой? Сквозь щель в двери он видел детей и сидевших рядом с ними отцов. Камбер подошел к окну, украдкой заглянул внутрь. Между Дурмуш-агой и его братом Хусейном сидел Джавид. Дурмуш-ага лузгал семечки. Остальные дымили цигарками, поглядывая, как их чада решают задачку. Вдруг Камбер заметил Ремзи: он сидел в последнем ряду, в сторонке, совсем один и, склонившись над партой, писал. Сердце у Камбера дрогнуло, таким одиноким и сиротливым показался ему сын.

Камбер сорвал с головы картуз, пригладил волосы, глубоко вдохнул, будто собирался нырнуть, и решительными шагами бледный от волнения направился к двери. Постучал. Учитель обернулся на стук, увидел в приоткрытую дверь Камбера, и на лице его засияла улыбка.

— Заходи, дядя Камбер! — приветливо сказал он. Ремзи поднял голову и увидел в дверях отца. Робея, как ребенок, отец мял в руках картуз и так жалобно смотрел на учителя, словно собирался заплакать.

— Заходи, садись рядом с Ремзи.

Дурмуш-ага сплюнул прилипшую к губе шелуху и крикнул:

— Эй! Ты на кого бросил сад, а?

— Жена сторожит.

— Доверить сад бабе?!

— Я ненадолго, хозяин, только глянуть на сына. Все отцы здесь, дай, думаю, и я зайду.

— Ладно, раз пришел, садись! — смягчился Дурмуш-ага.

Неподвижными, будто застывшими глазами Ремзи с болью смотрел на отца, которого так унизили при всех.

— Садись, дядя Камбер. Вот сюда, — указал учитель.

От волнения у Камбера пересохло во рту. Весь сжавшись, он примостился рядом с сыном, положил картуз на колени и украдкой взглянул на учителя. Когда тот заметил этот полный страдания и в то же время умиления взгляд, у него в груди что-то оборвалось.

Камбер шмыгнул носом и тотчас покраснел от стыда. Когда же его взгляд упал на предательски торчавшую из-под парты ногу, облепленную садовой грязью, по телу забегали мурашки, и он с виноватым видом попытался убрать ногу под парту, но обе ноги там не умещались. А тут еще картуз сполз с колен на пол. Камбер совсем растерялся. Его будто зажали в тиски. Не хватало воздуха. Он расстегнул воротник, потом принялся застегивать его дрожащими руками, подумав, что в таком виде неприлично сидеть перед учителем. От волнения он никак не мог попасть пуговицей в петлю. Отчаявшись, он перевел взгляд на тетрадь сына. Там чернели колонки цифр.

— Ну что, Камбер? Получается у твоего? Мой давно уже решил… — сказал Дурмуш-ага.

— Я… я… не разбираюсь в этом, ага, — набравшись духу, ответил Камбер.

— Чего же тебя сюда принесло, если не разбираешься? — расхохотался Дурмуш-ага, а вслед за ним и остальные. Дети тоже захихикали, глядя на Ремзи и Камбера.

— Это тебе не сад сторожить, а? — издевался над Камбером Мясник Абдуллах.

— Хватит вам! Постыдились бы! — возмутился Эмин-ага. — Он такой же отец, как и вы!

Ремзи кусал губы и нервно водил пером по бумаге. Затем поднял голову и, дрожа, посмотрел на учителя.

— Ну что, закончил, детка? — ласково спросил учитель.

— Да, закончил, — запинаясь, ответил Ремзи.

Пока учитель проверял тетрадь сына, Камбер едва сдерживал слезы. Стоило Ремзи взглянуть на отца, как его глаза тоже влажно заблестели.

— Хорошо, — кивнув, сказал учитель, — очень хорошо. Значит, и эту задачу ты решил.

— Решил? Он решил задачу, эфенди? И перешел в четвертый класс? — дрожащим голосом спросил Камбер.

— Да, перешел. Твой сын, дядя Камбер, перешел в четвертый класс.

Камбер обнял и поцеловал Ремзи.

— Ты перешел, сынок! — радостно воскликнул он, порылся в карманах, наскреб тридцать курушей и положил их перед Ремзи. Потом опять поцеловал его. По щекам Камбера катились слезы.

— Мой сынок, ага, оказывается, башковитый, — тихо сказал Камбер и торопливо вышел из школы.

Дурмуш-ага сердито покачал головой и с ухмылкой проговорил:

— Скажите, пожалуйста, башковитый. А остальные что же, безголовые? Да мне на твоего башковитого…

Он принялся с остервенением грызть семечки, затем повернулся к Ремзи:

— Отец твой не иначе как белены объелся. Башковитый, говорит. Да будь ты хоть трижды башковитый, что из того? Все равно в люди не выйдешь. Хоть и перешел в следующий класс. Не нынче, так завтра будешь у меня дерьмо таскать. И жрать будешь тоже дерьмо…

— Хватит вам, Дурмуш-ага! — вмешался учитель. — Ребенок не виноват.

— Это ты о чем, учитель, толкуешь?

— Учитель верно говорит, — вступил в разговор Эмин-ага. — Ребенок ни в чем не виноват.

— А что я такого сказал, что он решил меня поучать? Ты что, всех нас за детей принимаешь, Осман-эфенди, или думаешь, у нас головы нет?

— Такого я не говорил. Я только сказал, что ребенок ни при чем.

Дурмуш-ага в упор посмотрел на учителя и схватил сына за руку:

— Вставай, паршивец, вставай, и чтоб духу твоего больше здесь не было! Плевать мне на эту школу! Проку от нее никакого. А моих денег тебе на всю жизнь хватит и еще останется. Пойдем отсюда. Он собрался меня поучать, будто я дитя малое! Забыл, кто я такой?!

— Дурмуш! Дорогой! Что ты мелешь? Постыдился бы! — урезонивал его Эмин-ага.

— Да я, — не унимался Дурмуш-ага, — всего тебя с потрохами могу купить. Да, да, с потрохами! Или ты меня не признал, а? Подумать только, сын какого-то Биби-ходжи хочет меня учить уму-разуму. А помнишь, как однажды зимой я дал вам муки, спас от голода? Подохли бы, словно мухи. Да кто ты такой? Еще вчера на меня работал, а прочел две книжки — и вообразил себя человеком.

Тягаться со мной вздумал? Хоть все книжки на свете прочти, выше пупа не прыгнешь! Так-то!

— Будь у вас хоть капля человечности, вы бы не стали так говорить, — сказал учитель.

— Дурмуш! Дурмуш! — снова вмешался Эмин-ага. — Не срамись! Осман-эфенди детей наших учит, а ты его при них же поносишь! Никто не скажет, что ты прав… К тому же он здесь не чужой, а наш, деревенский. Не пристало тебе, почтенному человеку, вести себя подобным образом.

— И ты за него?! — обозлился Дурмуш-ага.

— Я за правду.

— За правду? Да твою правду…

— Придержи язык!

— А если не придержу?

Эмин-ага рванулся к Дурмушу и замахнулся тростью, но его вовремя удержали.

— Позор на твою голову! — закричал он. — Ты же в деревне хозяин! Люди тебя уважают, почет оказывают, человеком считают. А после этих твоих слов тебе любой в глаза может плюнуть…