И всё-таки тридцать километров до Тель-Авива, пять по нему и столько же обратно – не так уж и много при моей бедности. Могло быть и похуже. Тем более, что я часто проделываю такие прогулки и уже не всегда дохну в конце пути от обезвоживания и мышечной тоски. Нетания – городок маленький, и после двух часов дня тут на улицах – ни души. А в Тель-Авиве кое-где, кое-кто и в это время прохаживается…

Потрясающая страна! Никто тебя здесь не пырнёт ножом ни с того ни с сего, не стукнет по голове, чтобы стащить с тела что-нибудь ещё не ветхое, и не нафарширует свинцом по ошибке. Гуляй себе днём и ночью. Особенно если ты безработный! И никакого страха! Это такой кайф, какой я получал только в детстве, и то от наивности и по неведению. Такого быть не должно на территории, стонущей от террористических актов и постоянно находящейся в состоянии войны, но это есть. Конечно, и преступность имеется, и венерические «радости», но шансов нарваться на них столько же, как на выигрыш в лотерее. Да и солнышко тут светит и днём и… чуть было не сказал – ночью, потому что и ночью всё освещено, как днём. А люди… Вот тут, как и везде, – на кого, опять же, нарвёшься. Хотя в основной своей массе народ неагрессивный и доброжелательный. Впрочем, это, скорее, от сытого желудка, а не от какой-то особой натуры или убеждений. Накорми людоеда – и он улыбаться будет, а потом всё равно сожрёт вас. При первом удобном случае…

Господи, да что ж это я говорю! Ну совершенно не то, что чувствую! Это ещё от вчерашнего пессимизма осталось…

Море! Вот благо, которое неоспоримо (опять же, чёрт возьми, если не буря и вы не тонете!). Это же какой сволочью надо быть, чтобы и тут возмущаться тому, что оно мокрое и не всегда горячее, как чай, и чистое, как слеза. Я, когда вхожу в море, смеюсь от счастья. Не каждый раз, но почти всегда. Этот контакт с природой, а через неё и с Богом, – где-то на трансцендентальном уровне. То есть – абсолютный! Это такое удовольствие, как… как… Нет, секс будет намного мельче и локальней… Хотя тоже – здорово и полезно!..

У-ух! Три автопоезда один за другим промчались. Чуть было руль воздушной волной не вырвало и под колёса не засосало. Скорость тут у грузовиков такая же, как у легковушек, а масса и объём – жуть! Хорошо, что жёлтая полоса оставляет место на асфальте, а там, где её нет или она у самой кромки, на велосипеде появляться – верная смерть!

Интересно, кто бы из моих знакомых в Союзе устраивал такие унизительные и изнурительные вояжи? Про местных я вообще молчу. Эти все на машинах, и гонора у них по самую макушку. Только что мизинцев, брезгливо оттопыренных, нет, а в остальном избранность, то бишь шовинизм, налицо. Выбились! Не в люди, конечно, но они-то думают, что именно туда…

Один мой ученик тоже пробивался.

И тоже – в люди!..

Когда я вёл драматические кружки в Домах пионеров и школах, был у меня участник – Юра Микельбанд. Кое в чём он был похож на меня в юности, но это было именно кое в чём. С четвёртого по выпускной класс он был локомотивом и звездой любой постановочной программы. Энергии – прорва. Таланта – тоже. Беда одна: родственное окружение – прагматики до мозга костей, С циничнейшей торгашеской философией! В определённом процентном сочетании это давало положительно-созидательный результат – такой же, как процент запаха гнили в аромате розы (что не меняет истинного качества!). Но при взрослении, а особенно после женитьбы, эти, хапально-животные качества подчинили себе все остальные, и свет померк, попав в ловушку денежного мешка. Но это теперь, а тогда…

Незаурядность Юры и острейшая потребность в самоутверждении творили чудеса. Переведясь после восьмого класса в другую школу, он к выпускному классу стал знаменитостью всего района.

В отличие от меня, Юра всегда гордо объявлял всем, что он еврей, и, очарованные и сражённые его искромётностью, самодостаточностью и напором, почти все хулиганы школы и района носили на шее самодельные звёзды Давида на цепочке и, радостно картавя, называли себя евреями в высшем смысле этого слова. То есть – ЧЕЛОВЕКАМИ! Казахи, уйгуры, русские, корейцы – все с удовольствием и добровольно проходили Юрин гиюр (обращение в иудаизм). Израиль был для них страной света, разума, изобилия и любви. Что-то вроде материализации коммунистических миражей. Впрочем, это была скорее игра, чем что-то серьёзное. Дети – есть дети, даже если они в возрасте или уже на пороге новой жизни. Да и сам Юра, как вы понимаете, был не такой наивный и безглазый, чтобы верить в сказки. Несколько историй из его отроческой жизни вы обнаружите в третьем цикле книги "Дырка от бублика", а сейчас я вспоминаю о другом периоде его жизни.

Когда едешь на велосипеде по трассе или бежишь марафон, голова отдыхает на всю катушку. Не зря профессиональный спорт не очень насчёт мозгов… Поэтому те, у кого их с избытком, как бешеные бегают и прыгают по утрам и вечерам с перекошенными от пользы лицами…

И Владимир Ильич Ленин тоже мотался по своему кабинету взад и вперёд, чтобы хоть немного отдохнуть от своей гениальности. Вот и я, почти как Ленин, борюсь за выживание. Правда, по причинам совсем не революционным, а позорно крохоборным. Еду шакалить!..

Но как бы то ни было, а голова отдыхает. И выражается это у меня не в трансцендентальном отключении, а в воспоминаниях.

Сегодня о Юрыче…

Не прошло и полгода после событий, описанных в "Дырке от бублика", как прибегает он как-то ко мне весь сияющий и нервный.

– Аркадий Наумович, это – труба! Театральный институт у нас в кармане! – кричит прямо с порога мой почти что второй сынок.

Решение Юры о поступлении именно в этот институт (само собой, имени Абая!) на актёрский факультет было далеко не спонтанным. И уж, конечно, не безумное желание бескорыстно служить беспощадной Мельпомене толкало на такой опрометчивый шаг. Просто аттестат вундеркинда сверкал птицами-тройками, как Брежнев медалями (главный политический и не кровожадный деятель времён застоя СССР), и знания копились больше по жизни, чем по литературной классике и учебникам. Поступить же хоть куда-нибудь надо было позарез. Институт давал отсрочку от армии, а жить под команду "Ать, два – левой!" было для Юры хуже расстрела.

– Прихожу я в первый день на подготовительные курсы, – говорит Юра, захлёбываясь от возбуждения. – Я один и Тима. То ли Родословский, то ли Богословский. Шестнадцать человек наша группа. Из них двое нас, пацанов, остальные все – бабы. Каждая из себя – актриса. Это – убиться веником! Например, Марина некая:

– Ой, девчонки, да ладно!.. Да бросьте вы, пожалуйста!..

У неё всё время рука этак театрально отставлена, и пальчики так капризно оттопырены…

– Я вот уже третий год поступаю и никак не могу поступить… Там я плохо была подготовлена… Там я тоже… Тут он меня неправильно понял…

Ну ладно!..

В группе одна женщина – двадцатипятилетняя, вторая – двадцать три года. Остальные все по восемнадцать, по девятнадцать лет и две десятиклассницы.

Пришло не шестнадцать, а четырнадцать или тринадцать. Педагог рассадила всех по дефектам дикции, спрашивает:

– Ну, кто пойдёт к доске первый?

Тима кричит:

– Микельбанд! Микельбанд!

Все балдеют. Хихикают напряжённо.

Я веду себя тише воды, ниже травы. Это потому, что все показывают свою эрудицию, гениально разговаривают, и меня это убило наповал. Покоробило сразу! Галка из Дома пионеров тоже хотела влезть в эти театральные дебаты, а я ей говорю:

– Галка, если ты рядом со мной сидишь, то слушай меня внимательно. Сиди спокойно. Уверенно! Самое главное – уверенно! Не надо принуждённого натянутого балдежа. Смешно будет – засмейся, не смешно – не смейся. Не надо искусственно ничего делать. Искусственно – не надо! Всё должно быть естественно.