Она говорит:

– Я так не привыкла. В Доме пионеров в комсомольском штабе что ни слово, то нужно смеяться. Иначе – не свой!

– Сиди спокойно, – говорю. – Надо приучаться к нормальной здоровой непартийной жизни.

– Ну хорошо, – говорит. – Я буду только тебя, Микельбанд, слушаться.

– Ну вот! Слушай меня – всё будет хорошо!

Сидим…

Педагог говорит:

– Упражнение "Давайте познакомимся!" начали! Ну, давайте:

– Юра Микельбанд! Семьдесят первого года рождения!..

И так далее…

Поахали над теми, кому двадцать пять и двадцать три, и тут заходит девушка. Это вообще – финиш! Я сейчас показывать буду! Худая-худая. Рост метр девяносто или выше. Всё на ней висит… По профессии – педагог по русскому и литературе. Страшненькая, в угорьках, волосы в комочек стянуты, рёбра во все стороны, вся какая-то – одни кости… Движения все угловатые и неожиданные. Резкие и несуразные. Ну, полное отсутствие пластики! И хромает-то она на одну ножку, и приятно косит…

– Я, – говорит, – уже восемь лет поступаю. И мне говорят: "Тут вы немножко не так сделали, тут вы немножко не то сделали… Вы, пожалуйста, может, вот здесь вот по-другому сделаете…". И меня выгоняют… Ну, не выгоняют, но говорят: "Пройдите… На следующий год поступайте… Может быть… Вдруг…"

Я сразу смекнул, что на эту можно не обращать внимания: это не мой конкурент. Тем более, что она сразу к доске вышла и нежным таким, застенчивым голосом говорит:

– Я буду стихи читать!

Педагог ей:

– Ну, пожалуйста, читайте!

Педагог терпеливый – дослушивает всех до конца, указывает на ошибки и не показывает вида, что это безнадёжно. Вот она и начала читать. Тоненько так, отчаянно и с таким чувством, что мне даже стыдно стало:

– "Били копыта, пели будто – гриб, граб, гроб…" И всё в том же духе. Всего Маяковского. И потом отчаянно так и безнадёжно:

– Ну как я? А я что – хорошо? А где у меня ошибки?..

Я – ноль эмоций. Нарисовал на бумажечке шестнадцать цифр и одну вычеркнул сразу.

Вторая девочка – Марина. Которая всех заводить сразу начала. Резко так. Взахлёб. Лихорадочно как-то и с боязнью, что её прервут:

– А давайте нашу группу назовём так-то… А давайте, чтоб она была это самое…

И главное, когда руководительницы подкурсов нету, то она молчит и этак свысока поглядывает. Но стоит только той появиться, так она сразу же начинает организационный свой фонтан разбрызгивать. Научил, видимо, кто-то…

– Ну, давай! – говорит руководительница. – Пойди к доске и стих прочитай!

Она такая неказистая девочка… Тут ни с того ни с сего нос откуда-то растёт… Страшненькая такая – в угорьках. Волосики паклей. Но ведёт себя… Вся такая… Этакий шпендик метр тридцать с кепкой, а на полёте!

Вылетела к доске…

Правая рука к сердцу, левая вперёд. Вся чуть дышит. Бровки немножко подняла с задыхом, лобик наморщила, глазки засияли и мягко так, вкрадчиво:

– "Я вас любил…".

И дальше неожиданно отчаянно:

– "Любовь ещё быть может!..".

И тут же перешла почти в песню. Петь стала:

– "В душе моей угасла не совсем…".

Опять отчаянно:

– "Но пусть она вас больше не тревожит!".

Рука пошла ко лбу… пот вытирает… И совсем отчаянно:

– "Я не хочу печалить вас ничем!".

Тут она уже плакать стала:

– "Я вас любил безмолвно, безнадежно. То робостью, то ревностью томим…".

Тут уже хрипота затрясла голос. Видно, что уже нет сил сдержать свои чувства. И вот она сама вот так вот дрожит, как не знаю кто… она уже плачет… у неё уже лицо покраснело, как помидор… тут уже всё!.. И вот, наконец, звучат последние строки с концовкой, посланной интонационно в бесконечность:

– "Как дай вам Бог любимой быть другим…". Ну как? Хорошо? Правда? – застенчиво говорит она. – А хотите, я ещё вам прочитаю?..

– Нет-нет! Спасибо большое! Не надо, не надо!..

Я сразу зачеркнул второй номер.

Потом были три казашки, которые плохо по-русски говорили. Одна вышла и начала рассказывать с сильнейшим акцентом:

– Пэсня а вещим Алеги! Как ныня собирается в сторону гор… отмстить неразумным казарам… Ой!.. Казахам!.. Ой-й!..

Вторая:

– Я путу читать Паустовского!

– А что ты знаешь Паустовского?

– Я очень много знаю, но один стихотворение знаю наизусть.

– Пожалуйста!

Ну прочла кое-как…

Третья казашка – здоровая баба. Морда… такая!..

Пятая точка висит… там она её как-то прячет…

– А я ничего сегодня не знаю!.. Я волнуюсь сегодня!.. А вот завтра я к вам приду… на досуге…

Педагог:

– Так вы что, заикаетесь?

– Д-Д… а… да… немножко…

Я три номера сразу отбросил. Не конкуренты!

И так осталось десять человек.

Выходят ещё две девчонки. Ну, одна вообще ничего особенного, а вторая, лет семнадцати, намалевалась, разоделась! С таким попенгагеном, я извиняюсь! Кобыла здоровая! И читает "Ленинградцы, дети мои!". Мощно так. Трубно. Завывая:

– "Ленинградцы, дети мои-и!..".

Педагог говорит:

– Ну я не могу уже больше вам замечания делать. У вас у всех одни и те же ошибки…

– Все на одно лицо! – перевёл я для себя и ещё две фамилии зачеркнул.

А я вам говорил, что не сразу все пришли. Раз! – дверь открылась, и влетает такая лапочка – Сашенька. И сразу, с порога, так озабоченно и испуганно:

– Я с КВНа! Я капитан команды!..

Симпатичная такая девочка… И я сразу же ей:

– Да что ты, лапочка! садись! Успокойся! Что ты, деточка моя!..

Она потом меня спросила: "Почему ты меня «лапочка» называешь? Мне так приятно…". Ну ладно… Высокомерная слишком!.. Я сразу же по лицу руководителя увидел, что эта тоже не вызывает восхищения, и вычеркнул и её.

Потом вышел Тима. Восемнадцатилетний пацан. Копия – баба! Манеры все… плавные движения… Голос такой мягко-расслабленный, с растягиванием слов на «а», «о». Маленький шпенд такой… с отставленным таким задом. На вопрос, что он будет читать, начал:

– Да ну… Да бросьте вы… Ну, ладно… Я прочитаю… Ну так уж и быть…

Что-то прочитал…

Руководительница говорит:

– Ну что ж, ты неплохой мальчик, но мы ещё на тебя посмотрим…

Я и этого вычеркнул.

Предпоследней вышла Галка Деникина. Та, что из Дома пионеров. Она хорошо поёт русские романсы, но слегка сутулится…

В общем, всё было в меру, и я её не стал вычёркивать, а тоже пошёл к доске и прочитал:

Для нас – для юных пионеров —Стеклянные дворцы создают.Клумбы, цветы и скверыРазбиты и там-м, и ту-ут.Наши братья, сестры, отцыКирпич на кирпич кладут.Какие они молодцы!Ведь это всё нам отдадут.Да здравствует коммунистический труд!Героям труда – салют! Салют! Салют!

Это была – труба! Это был – финиш! Там умерли все! Я для чего эту пародию прочёл? Мне нужно было выделиться из массы и раскрутить руководительницу на беседу, а то она всех отшивает и отшивает. Всё обычно!

– Ты знаешь, – начала она, – такой хороший стих… А почему ты задел такую тему?

– Ну, – отвечаю, – перестройка же сейчас! Сколько раньше вешали значков этих…

Я-то знаю – у них там решается, у педагогов, вопрос – переходить на хозрасчёт или не переходить. А по правде, у меня, кроме этого стихотворения, ничего в запасе и не было. Помните, сценку в классе пятом играл – вот и использовал…

– А кто это написал? – спрашивает она.

– Да я и не помню, – отвечаю. – Это только отрывочек… Но не все же просто так ордена получали… – завожу её, и она тут же включается: